Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫ  ПОИСК ПО БАЗЕ  КАРТОГРАФИЯДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Паэгле Н.М.

Брали всех подряд*

С Эльзой Эдуардовной Овсянниковой (Клейн), знакомой нам уже по первой части сборника, мы встретились еще раз. Жена – кулацкого сына и одновременно фронтовика, дошедшего по дорогам Великой Отечественной войны до Берлина, сама с детства узнавшая, как уводят родных по ночам, она в юности испытала жуткое дыхание войны и несправедливость, тяжким бременем свалившуюся на ее  плечи вследствие  немецкого происхождения семьи. Наверное, она была сильной и решительной. А еще обладала удивительным внутренним чувством, присущим только женщине, если смогла в зрелом возрасте стать матерью взрослым детям своего мужа, родившимся от первого брака.  Она сама, уже восьмидесятилетняя, ходит за больным супругом, смотрит за домом,  конечно, доверившись во всем дочери Вере, живущей с родителями по соседству, и хозяйствующей, практически, на два дома. 

Со мной Эльза Эдуардовна говорит, как со старой знакомой, и мне хочется передать все оттенки ее речи, интонацию, переживания, всколыхнутые в душе воспоминаниями.

-Родилась я на Украине в Донецкой области, а потом, как война началась, нас всех отправили рыть противотанковые рвы. Семья у нас была большая, пятеро детей, две сестры были замужем, а мы с братом жили еще дома. Отца забрали в 37-м году.

-Арестовали?

-Ну, как брали тогда всех подряд?  И старшего брата так же забрали.

-А как вам объясняли, почему их забрали?

-Пришли, зашли в дом, сказали: «Вы арестованы».

-Днем пришли?

-Нет. Ночью. Приказали: «На улицу никому не выходить, шторы закрыть, чтобы ничего не было видно!» У нас тогда длинные шторы были, мама закрыла их. А в доме – ни грамму хлебу  не было. Еще вечером сели кушать,  мама и говорит, а  людей тогда уже по всему селу брали, вот если к нам придут, а у нас даже хлеба нет. Жили мы в селе Солнцево Старобешевского района Донецкой области. К тому времени уже многих, ой, многих арестовали! Каждую ночь заезжает в село машина без света, люди говорили, «темный ворон» приехал, и по порядку вдоль улицы шли и брали всех. К нам пришел военный какой-то и председатель нашего сельсовета, мать его просила, чтобы он меня выпустил, пойти у соседки хоть булку хлеба занять. Он меня выпустил. Принесла я хлеба. Ну,  и все у нас переписали, обыски везде сделали. Все койки, все что было, перевернули. А нашли, знаешь что?  У нас был нож такой, свиней им кололи. Он лежал где-то на печке, вот красноармеец его и нашел. Вот говорит, чем занимаешься, на отца. Нож забрал. И отца забрали.

В селе одни немцы жили, редко русские были. Председатель колхоза – русский. Еще много греков было. Старобешевск – это все греки. Шофера у нас своего в колхозе не было, нанимали. Так вот председатель, бухгалтер, шофер русскими были. Колхоз назывался имени Тельмана.

-Ваши родители состояли в колхозе?

-А как же, как же? Конечно, состояли. До последнего дня, отца-то в 37-м забрали, а мать до последнего дня там была. Брат пошел учиться на шофера, полуторка в колхозе была. Перед войной делали грейдерную дорогу, тогда не было города Донецка, а был Сталино, так вот от него и до Мариуполя. Каждому колхозу давали план на строительстве этой дороги. На свой участок выезжали  на субботу и воскресенье. На лошадях, на машине. Нас  и война застала в Старобешево. Как раз приехали туда, и как это было? Радио, черная тарелка. И вдруг Молотов объявляет по ней о том, что началась война. Это было 22 июня. А мы ничего не поняли, и что война, не поняли. По магазинам пошли. Потом сказали нам, чтоб вертались домой, дескать, дорогу больше делать не будут. Домой приехали, а там  уже отправляют на фронт. Всех мужчин и лошадей хороших. А, потом, в начале июля нас, молодежь, всех, сколько было в колхозе, отправили рвы копать.

-Сколько вам тогда лет было?

-Я 1921 года рождения, значит, 20 лет. В середине шел трактор с плугом, как пахал, а мы выкидывали землю. Ров был   метров семь в высоту, четыре  - в ширину. По-моему, так. Одна из сторон в наклон шла, а другая – ровно. Видимо, чтобы танк не смог выйти изо рва. Мы копали до тех пор, пока немец уже не начал форсировать Днепр. И тогда нам сказали: «Спасайтесь, кто и как может!».  Начальство наше скрылось, мы их и не видели больше. Мы утром, как всегда пришли на  место работы, опять достали свои лопаты, готовились копать. Вдруг говорят: «Спасайтесь, немец Днепр перешел!» А на Днепру так лошади кричали, по реке плоты шли, и что только не везли на этих плотах!..

Нас 60 человек было из одной деревни. Мы старались держаться вместе. А в той деревне, куда нас привезли на рытье рвов и окопов, вообще уже никого не осталось. Одни собаки, да коровы ходили. Коровы мычат. Доить их надо. А некому. Собаки лают, голодные все. И мы в последние дни уже голодные, как те собаки. У нас какие продукты с собой были, варить их нельзя, чтобы дым не видно было. Неподалеку бахчу разыскали, арбузы, помидоры там росли.  А рядом был большой колхозный сад. Кисти винограда тяжелые висели. Так вот мы виноград, морковки на поле колхозном нарвем,  так шли, с собой ничего не взяв. Пошли куда? Конечно, на вокзал. Домой поедем. Ага, сейчас. А на вокзале не то, чтобы в вагон зайти невозможно, на крышу взобраться было некуда.

-Все людьми было забито?

-Страшное дело! И нас задержали. Какой-то военный в обмотках, видать, что не русский: «Вы откуда и куда?». Нас шесть человек вместе было. Привел он в комендатуру, приказал, чтобы мы никуда не ходили, говорит, я вас вечером на шоссейную дорогу выведу к Сталино. Правда, вывел он на эту дорогу, и мы четыре дня шли. Шли домой. Пришли в свой район и там опять нас задержали. Опять стоит красноармеец с ружьем в обмотках какой-то и рапортует: «Вот задержал». Нас спрашивают: «Откуда вы, девчонки?». А мы, все шестеро, реветь давай! Они нам: «Не плачьте, не плачьте!». Голодные мы, как те собаки были. Говорим, что домой нам надо, в колхоз Тельмана. А там тракторная бригада была, нам сказали, идите туда, может быть, вам там поесть дадут. Мы пошли. И правда, нас накормили еще с собой такую большую булку хлеба дали. И пришли туда, и стоит там бричка, лошадь запряженная и мальчишка. Говорят нам, этот парень целый день возил, он знает дорогу, знает, куда вас везти, и отвезет. Садитесь. И привез он нас на станцию Меньшугово, а там народу кишело просто. Немцев ведь много было, вот и свезли туда со всех районов. Мы там ночевали. А наутро состав подали. В этом составе возили лошадей. Кто успел хоть немного после лошадей убрать, подмести, так ехали в убранном вагоне. А кто нет, так прямо среди лошадиного помета. Так мы больше месяца ехали.

Никто не понимал, куда нас везут, зачем? Никто ведь нам ничего не сказал. На станции Миллерово в Ростовской области так бомбили, так бомбили задние вагоны, что одни прутики железные остались. Фашисты думали,  что евреев везут. Кто мог из вагонов выползти, это был – кошмар!..

В Казахстан нас привезли в Семипалатинск, а там нас перегрузили на пароход и по Иртышу повезли в Восточный Казахстан на станцию Гусиная. А там  уже стояли телеги, телеги, лошади, телеги. Каждому колхозу давали: тебе сто человек, тебе шестьдесят человек! Мы попали в колхоз «Вторая пятилетка». Далеко от станции, а там дорога!… С горы на гору! Ое-ей! И привезли нас на Октябрьскую. Привезли 6 ноября, а на завтра – праздник 7 ноября. Всех высадили в клубе, дескать, ночуйте здесь, а потом уже всех по квартирам расселяли. А утром, мужиков-то не было в деревне, одни – бабы, учительница пришла, вынесли на улицу стол с патефоном, поставили пластинки, и учительница поздравила всех с Днем 7 ноября. Радуйтесь, дескать, жизни. Ой-ой, Наташа, это кошмар, что было! В ноябре 1941 года привезли нас в Казахстан, перезимовали мы там, по квартирам нас распределили, и нас, как мы были – мать, я, одна сестра с двумя детьми, и другая сестра с тремя детьми, и нас поселили в дом, хозяйка его все время в заключении была. Так че в том доме? Скамейки деревянные, да кровать деревянная стояла. Больше ничего, пусто было. И нас – туда. Ни топить, ни пола, ни ведра, ничего нету. Потом колхоз выделил быка и какого-то мальчика, за дровами поехали. Ой-ой-ой! Потом собрание собрали, заставили писать заявление: «Примите нас в колхоз». В колхоз нам приняли. А весной картошку садить, дали участок, садите, сколько хотите. А дома, когда наших А там  уже стояли телеги, телеги, лошади, телеги. Каждому колхозу давали: тебе сто человек, тебе шестьдесят человек! Мы попали в колхоз «Вторая пятилетка». Далеко от станции, а там дорога!… С горы на гору! Ое-ей! И привезли нас на Октябрьскую. Привезли 6 ноября, а на завтра – праздник 7 ноября. Всех высадили в клубе, дескать, ночуйте здесь, а потом уже всех по квартирам расселяли. А утром, мужиков-то не было в деревне, одни – бабы, учительница пришла, вынесли на улицу стол с патефоном, поставили пластинки, и учительница поздравила всех с Днем 7 ноября. Радуйтесь, дескать, жизни. Ой-ой, Наташа, это кошмар, что было! В ноябре 1941 года привезли нас в Казахстан, перезимовали мы там, по квартирам нас распределили, и нас, как мы были – мать, я, одна сестра с двумя детьми, и другая сестра с тремя детьми, и нас поселили в дом, хозяйка его все время в заключении была. Так че в том доме? Скамейки деревянные, да кровать деревянная стояла. Больше ничего, пусто было. И нас – туда. Ни топить, ни пола, ни ведра, ничего нету. Потом колхоз выделил быка и какого-то мальчика, за дровами поехали. Ой-ой-ой! Потом собрание собрали, заставили писать заявление: «Примите нас в колхоз». В колхоз нам приняли. А весной картошку садить, дали участок, садите, сколько хотите. А дома, когда наших уже увезли, дали по 200 кг. картошки с собой грузить. А еще мать перины, подушки затолкала в мешки. А че у Ольги двое детей, у Марии – трое, сестры мои старшие с 1915 и 1908 года. Светлана, племянница,  родилась в мае, а через месяц – война, да потом в дороге ехали – месяц. Так ведь красное мясо, а не ребенка привезли, она ведь бедная орала день и ночь. Ой, Господи, Господи! Купать-то ребенка негде было. А тут в феврале на другой год нас забрали в трудармию. Лето там пережили, картошки посадили, еще накопали, сколько там картошки. У Ольги в Казахстане сын умер, простыл и умер. Брали тех, у кого дети старше трех были. Марию не забрали, а Ольгу забрали. Второй ее мальчик с бабушкой остался.

Опять повезли нас на лошадях, ни слова, не сказав, куда. Привезли в Усть-Каменогорск, а там опять в вагоны и повезли. Куда? Никто не знает. Ничего не говорят. И привезли нас тогда в Куйбышевскую область, сейчас – Самара. И так же распределили: на лесозаготовку столько-то человек, на другие работы – еще сколько-то, а мы попали в ГОРТОП. И четыре года в лесу заготавливали дрова. На кордон нас привезли, там барак был большой, трехъярусные нары, заключенные раньше здесь были. А мы лес-то никогда не видели, у нас на Украине леса-то не было. Но топор – в руки, пилу – в руки. Одни девчонки, ни одного мужчины не было! Один лишь старичок был, он там и жил на кордоне еще со времен заключенных, вот он нам показывал, как пилу держать, как пилить, как сучья вырубать. А снегу много, как упадет дерево, ничего не видать, и надо ведь сучья обрубать, и надо ведь, чтобы норма была. Если двухметровые, то норма 4 кубометра, а, если метровые – то больше. Ой, мука какая! Реву-то сколько было! Жили в этом бараке. Кто попал на верхние нары, там – тепло было, а внизу – холодина. Печка была, вокруг нее валенки сушились, а тепла от нее мало. И в таких условиях – четыре года!

Незадолго до окончания войны, лес в нашей лесосеке закончился, и нас с кордона отправили в село, жить по квартирам. Нас разместили у одной бабки, у нее дочь и зять были на фронте, она одна жила. И она пошла молоко бабка ревет, че бабка ревет? Девки встали, пошли ее встречать, она идет и кричит: «Война кончилась!». А слышно было, Волга от нас три километра была,  и мост через Волгу, слышно было, как поезда гудят, пароходы гудят, война кончилась! Упала бабка возле крыльца, кричит: «Девки, война кончилась!». Ну, думаем, все, завтра домой поедем, раз война кончилась. Немного погодя, а там была автошкола учили девчонок на шоферов. Едут, кричат: «С победой всех, с Победой!». Опять думаем: «Все, счас поедем домой». Мы там еще были до июня месяца, а в июне свезли всех опять в Сызрань, пароходом добирались. А мы, сколько работали, ни разу, ни копейки денег не получали! А ведь дрова на баржи грузили. Продукты нам давали по карточкам, когда в деревне жили. Лапшу давали, мяса мы не видели, кости какие-то давали, где их собрали, черт их знает.

-А во время войны доходила ли до вас какая-либо информация о ходе боев, о состоянии на фронте?

-Откуда? В бараке мы жили, там ни газет, ни  радио не было. Да, и в деревне тоже. Так вот, с Сызрани, нас опять пароходом довезли по Каме до Перми. В Перми нас опять уже машины стояли, ждали, погрузили нас и привезли в Свердловскую область, в Нижне-Сергинский район. Там был какой-то военный завод 424, привезли нас туда и опять кто в леспрмхоз попал, кто на подсобное, Ольга наша на железную дорогу попала, а я – в цех. Никто нас не освободил. Там в деревне, хоть комендатуры не было, бежать было некуда, а в Нижне-Сергинске каждый день надо было в комендатуре отмечаться. Ой, кошмар! И так мы работали. А Лиля моя племянница попала сразу сюда, в Карпинск. А потом уже разрешили семьи соединять и привезли из Казахстана детей, которые еще там живы остались, а многие уже с голоду умерли, мать нашу привезли, Ольгиного сына. В общем, сказали, что уже можно соединяться семьям.

-Это было уже после 1947 года?

-Да, да. Я приехала сюда в 50-ом. Сколько еще там я ходила, не разрешали мне сюда ехать.

-А здесь, как у вас судьба сложилась?

-Приехала сюда, хотела на разрез идти работать, но меня не пустили на разрез. Но потом пошла работать в профилакторий техничкой, а потом 19 лет работала в пионерских лагерях завхозом. Лагерь был тогда на Антипке и Княсьпинском кордоне. Зимой – на стадионе, на лыжной базе. А потом комендантом на хлопкопрядильной фабрике.

Когда я приехала сюда в 50-м году, мы ходили на отметку. Была улица Кирова, сейчас ее нет. Так вот там находилась комендатура. Еще тогда проволокой было обнесено. Коменданта фамилию помню до сих пор – Худеев он был. И я, например, приду и скажу, что распишусь за маму, она плохо ходит. Он грубо так: «Нет! Сама!». Такой был! Не дай, Бог!  Мы жили в бараке, в комнате № 10 в длинном таком, в районе пятого магазина.

-Как ваша девичья фамилия?

-Клейн. Пока мать была жива, все писала письма за брата-шофера. Он женился на учительнице гречанке. Ей не разрешили с нами ехать, и Федя брат потерялся, а когда вернулся домой, их угнали всех в Польшу. Оттуда – в Германию, где они попали к фермеру, у которого было восемь коров. Так вот Тане надо было доить этих коров, а она дома-то и одну выдоить не могла. А Федя заболел воспалением легких. А те ребята, которые рыли с нами окопы, тоже были угнаны в Польшу, а после войны перебрались в Америку. И стали писать брату: «Приезжай сюда, здесь жить легче». И в 55-м году нам письмо пришло, я пришла домой, а мама сидит, плачет и говорит: «Ой, что у меня есть!» и показывает письмо от брата. Из Америки. У брата была дочь, названная в честь нашей мамы – Анной (мама – Анна Давидовна), в Америке у них родилась еще одна дочь. И фотокарточка была из самого Нью-Йорка. Они сюда больше никогда не вернулись. Я сколько писала, это же было страшно, как только письмо придет, меня в комендатуру! А потом прислали мне вызов в гости. И что пустили меня? Ни за что! Больше я никогда брата не видела. Они и сегодня живут там, у них уже три дочери, сейчас, конечно, уже все замужем. Я писала брату: «Приезжай домой!». Он ответил, это легко сказать, приезжай. Дети все говорят только по-английски и внуки тоже.

-А про отца вы что-нибудь узнали?

-Нет, ничего. Хотя мать столько писала! Только 250 рублей компенсации выслали, из которых удержали за пересылку и написали, что не сочтите, что мало, но самая большая зарплата тракториста составляет и то 220 рублей. Мать за брата получила, пока была живая, за старшего, которого забрали через месяц после отца в 1937 году. Мама умерла в 60-м. И хоть меня вызывали в комендатуру, я все равно брату письма в Америку писала, а в комендатуру надо было ходить так, чтобы тебя никто не видел. И никому не говори об этом. А сами спрашивали, что в письмах брат пишет?

 Когда показала вызов, ничего не сказали, я паспорт даже пошла делать, но в  паспортном столе мне сказали, что нет. Ой-еей! Жизнь прошла, и ничего умного не было. 

*Статья из книги: Паэгле Н.М. - Т.2. - С.271-276.


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру