Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫ  ПОИСК ПО БАЗЕ  КАРТОГРАФИЯДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Крюгер Ф.

Так это было*

[…]После войны, через длительное время после этого рокового дня, судьба опять свела меня с Александром Реуш. Я работал экономистом и нормировщиком в тресте «БАЗстрой» в Краснотурьинске, а Александр Реуш - заведующим жилищным хозяйством. Наши столы стояли, из-за отсутствия места, в одной комнате. Когда я его однажды спросил, что он думает об Указе «сверху», согласно которому нас, советских немцев, в случае, если мы место, куда нас выселили или демобилизовали, оставим без разрешения комендатуры, осудят на 20 лет тюрьмы, он похлопал меня по плечу, как и раньше, и сказал: «Фридрих, в условиях нашего времени, это ничто другое, как авария, временное отклонение. Это должно измениться, вечного ничего не бывает. Будь только всегда верным своим идеалам; со временем все будет хорошо и это произойдет еще при нашей жизни»

Это было в 1948 году, когда женщина главной бухгалтерии швейного цеха нашего треста «БАЗстрой» была приговорена к двадцати годам строгого режима за то, что без разрешения комендатуры поехала к тяжело больной дочери. В разрешении, которое она просила, ей отказали...

Однажды, когда Александр Реуш как обычно сидел за своим рабочим столом, вдруг обеими руками схватился за голову, потом за грудь и мертвенно побледнел. Я был уверен, что это на почве голода. Его семье — детям, жене и родителям — было разрешено к тому времени приехать в Краснотурьинск, но есть в то время почти ничего не было, он голодал вместе с семьей.

Я хотел дать ему кусочек хлеба, но он отказался: «У тебя тоже есть семья».

Я увидел, что ему плохо и хотел вызвать «скорую помощь», но он возразил: «Я сам пойду в больницу», - сказал он решительно и ушел. Больница находилась в непосредственной близости, около 100 метров от нашей работы.

Немного погодя оттуда позвонил мне врач, передав свое заключение, что жизнь Реуша в опасности, и что он просит меня тотчас прийти. Через несколько минут я стоял возле его кровати в больнице и... простился с ним, моим с военных лет так близко к сердцу приросшим, дорогим и любимым другом навсегда и навечно. Он не пережил того, что нас, более двух миллионов немцев, опять полностью в наших правах ущемили. И я до сего дня, с начала марта 1988 года, когда излагаю эти слова полные горечи, надеюсь, что не все окончательно пережито и что долгожданные и счастливые дни настанут.

На долю Александра Реуш выпал только один такой день, точнее сказать, одна ночь, а именно летом 1946 года, когда в то солнечное утро, он, проснувшись, увидел, что наш лагерь не окружен больше колючей проволокой, на сторожевых вышках нет солдат с автоматами и вдоль колючей проволоки нет лающих овчарок, и все могут ходить без сопровождения солдат…

Послевоенные 1946-1948 годы были тяжелыми. Мы голодали больше, чем в войну. Пока существовали хлебные карточки, было еще переносимо, хотя не все выдавалось согласно хлебным карточкам. После того, как их отменили, негде было достать что-либо или купить. Одна булка на рынке стоила от 100 до 200 рублей и больше. Уехать мы тоже не могли, мы находились под строгим контролем комендатуры. В каждом бараке комендант назначал «старшего», который каждый вечер сообщал о том, все ли на месте, а в конце недели каждый персонально должен был засвидетельствовать свое присутствие.

Сейчас разрешили нашим семьям приехать на воссоединение, но об этом нужно было просить руководителей трестов и комендантов. В бараках производили перепланировку на одно- и двухкомнатное жилье.

Моя семья - жена и сын, - была одной из первых семей, приехавших в Краснотурьинск. «Жилье» в бараке я не смог сразу получить, так как перестройка на жилье только началась. Но строительный материал выделили и разрешили самим строить жилье. Так мы в большой спешке построили избушку из досок и бревен, стены засыпали опилками. Каждый строил по возможности и как мог. Так возникали большинство поселков. Такое решение было принято, чтобы отвратить массовый выезд после роспуска комендатуры.

Однако добровольная смена одного рабочего места на другое или добровольный выезд оттуда для советских немцев грозили от двух до двадцати лет ареста или принудительных работ. Так оставалось это до начала 1955 года. С этого времени мы могли уже самостоятельно оставлять рабочие места и переходить на другие, и, без наказания, уезжать. Об изменении нашего положения нам не объявляли, узнавали только понаслышке, чтобы, по возможности, как можно дольше удерживать рабочую силу.

И паспорта выдали. Потом, в глубоком молчании распустили комендатуру. Теперь дышать стало свободней.

В то время я работал начальником планового отдела жилищно-коммунального хозяйства треста БАЗстрой и имел возможность дважды присутствовать на судебном процессе, когда перед судом предстала группа воров, мошенников и аферистов. Это были бывшие начальники и руководители, как и их помощники: начальник 14 лагпункта Каневский и его помощник, фамилию которого я забыл, начальник 1-ого лагпункта Папперман и его помощник Энтин, главный бухгалтер отдела снабжения треста БАЗстрой Ефрем Штерманн (Stermann) и другие. Они были уличены в краже и расточительстве продуктов питания, которые они отрывали ото рта трудармейцев.

Прошел обыск в их борделях в Свердловске, куда они отправляли много ворованных продуктов и много самосвалов с банками консервов.

Заведующий продуктами питания 14 лагпункта Шварцкопф (Schwarzkopf), свидетель, перед судом привел конкретные цифры, сколько продуктов питания только из этого лагеря было украдено у трудармейцев. «Фашист врет! Не верьте этим фашистам, это фашистский лжец!» - кричал  арестованный в маленьком зале суда, когда Шварцкопф давал показания.

Судебный процесс длился почти три недели. Большинство подсудимых были приговорены к десяти годам заключения. Уже через два года, будучи в командировке, встретил я в буфете гостиницы «Центральная» Свердловска Ефима Штерманна. Он был освобожден из заключения. От него я узнал, что все, приговоренные тогда к десяти годам заключения, «по состоянию здоровья» были на свободе.

Когда я сейчас вспоминаю о всех этих преступлениях, злодеяниях, мошенничестве, воровстве и, Бог знает, что еще можно назвать, о том, на кого эти злодеяния и преступления обрушились и до смерти терзали тысячи безвинных, честных, работящих и беззащитных людей своей родины, из которых большинство не на жизнь, а на смерть боролись за советскую власть и годами горькую нужду терпели, и которые для родины могли еще многое сделать, пробуждается в моей душе, как мне кажется, право на вопрос: почему до сего дня никто из этих людей за такие жестокие преступления против народов нашей советской страны не предстал пред судом?

В день смерти Сталина нам необходимо было собраться на митинг у клуба строителей. Площадь возле клуба была небольшая, но людей собралось много. Все стояли плотно друг к другу с непокрытыми головами. Я же стоял, не снимая шапки. Кто-то толкнул меня кулаком в бок и сказал: «Эй, ты, фашист! Быстро сними шапку!»

Мое сердце ушло в штаны. Я стянул шапку и некоторое время стоял, затаив дыхание...Работница нашего ЖКХ, стоящая рядом, повернулась, уперлась ему рукой в грудь и закричала: «Ты, проклятая собака! Кто дал тебе право называть этого человека фашистом? Ты сам фашист!»

Я дрожал всем телом и долго еще после митинга не мог успокоиться, считал, что меня арестуют.

Однажды знакомая из отдела кадров треста БАЗстрой мне сказала, что для нас самостоятельная смена работы больше не наказуема. Так решился я просить начальника монтажного управления «Центроэнергомонтаж» Георгия Юдринса взять меня на должность начальника планового отдела. Прежний начальник планового отдела Креер (Kreer) уже три месяца, как уехал домой в Москву. Он вместе с Юдринсом прибыл сюда, когда началась пропаганда против евреев по «Делу врачей». Я не знаю, сами ли они дезертировали или были выселены, но доподлинно знаю, что пока я работал у Юдринса начальником планового отдела, он ни разу мне грубого слова не сказал и не ругал. Во всяком случае, я впервые с 1942 года чувствовал себя человеком.

Наше монтажное управление в то время монтировало паровые котлы, паровые турбины и электроприборы почти на всех тепловых электростанциях Урала: в Серове, Краснотурьинске, Свердловске («Уралмаш»), Тавде, Первоуральске, Миассе и Ивделе. В конце каждого месяца я почти всегда был на каком-либо монтажном объекте. Юдринс, когда не «вызывался» в Москву, тоже ездил со мной. Особенно ценно было мое сопровождение в Первоуральск. Там находился один из значимых объектов — маленькая тепловая электростанция для нового турбинного завода, где большинство монтажных бригад состояло из военнопленных. Юдринс боялся военнопленных. Летом 1957 года закончили монтаж двенадцатого энергоблока Краснотурьинской теплоэнергостанции, как и монтажные работы большинства наших монтажных объектов. Незаконченные работы весной 1958 года согласно решению Министерства энергетического хозяйства СССР были переданы в монтажный трест «Уралэнергомонтаж», после чего меня, как начальника планового отдела, перевели в «Горьковское монтажное управление», сначала в город Кстово (Kstowo), потом в Дзержинск, где я прожил целых 30 лет. После 46-летнего стажа, из которых 32 года я был начальником Монтажного управления треста «Центрэнергомонтаж», в возрасте 67 лет ушел на пенсию.

*Heimatliche Weiten Verlag «Prawda» Moskau. 2. 1988. Р.137-151. Перевод с немецкого Д. Кузьмина (с сокращением).


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру