Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫ  ПОИСК ПО БАЗЕ  КАРТОГРАФИЯДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Вильман Г.Ф.

Воспоминания*

[…]Когда открылись двери вагона, мы увидели, что весь состав окружен плотным кольцом военных, вооруженных автоматами с длинными рожками, державшими на поводке овчарок. Нас построили в длинную колонну по 4 человека в ряд, и повели. Здесь  впервые услышал главный девиз лагеря: "Шаг влево, шаг вправо - считается побегом. За побег - расстрел на месте без предупреждения ".             

Шли мы молча часа полтора. Пожитки свои несли на плечах, благо они уже изрядно полегчали.  Иногда можно было услышать кем-то от души высказанные матерки и  проклятия: "No Кrеiz! Dunner Wetter! Wohum dan uns die Missgebeerter hiegeschaft!»

Наконец, прибыли на место назначения. Остановились перед большими железными воротами, над которыми большими, метровой высоты, буквами, изготовленными из арматурной стали, было написано название этого учреждения: "ОЛП". Как это расшифровывается, я и сейчас не знаю. Но была это 1-я зона.

Ворота открылись, и нас начали запускать в зону. По обе стороны ворот встали вооруженные автоматчики. Нас начали очень тщательно пересчитывать. Наконец, последние шеренги прошли через ворота, и они за нами с металлическим лязгом - закрылись.

И тут я понял, куда я попал, и какую непростительную глупость совершил, добровольно обрекая себя на это. С этой минуты и на много лет началась для меня другая жизнь. Жизнь неописуемых трудностей и лишений.

Рассадили нас по баракам, из которых только что ушли прежние "жильцы" – заключённые.  В бараках тепло. Нары сплошные - в три яруса. Я попал на верхний ярус. Немедленно началось формирование бригад. Учитывались и наши пожелания, кто с кем хотел бы работать в одной бригаде. Часа в четыре прозвучала команда на обед. Около кухни (она еще не работала, т. к. повара-заключенные ушли, а трудармейских поваров еще не назначили) стояло две полевые кухни с горячим супом-баландой. В "супе" плавало несколько крупинок и кусочек турнепса. Это была первая горячая пища, как уехали из дома. Вечером всех повели в баню, где прожарили нашу одежду (что было весьма кстати).

Всю ночь оформляли наши личные дела, в которые заносились не только наши анкетные данные, но и особые приметы (цвет волос, глаз, размеры и форма носа, ушей и другие особые приметы). Здесь же пытались у членов партии отобрать партийные билеты, но большинство яро сопротивлялись. В дальнейшем все же вопрос уладили в пользу коммунистов.

Не успели заснуть, как прозвучал звон на подъем и развод. Начинался первый рабочий День в трудармии. Свой первый рабочий день запомнил в подробностях, как будто это было не 62 года назад, а вчера… В инструменталке мне выдали кирку. Такой инструмент я видел первый раз в жизни. Привели в какой-то котлован, объяснили задачу и норму выработки. Глядя на других, как они работают, я тоже приступил к работе. Грунт каменистый и мерзлый. И при всем моем старании лишь изредка удавалось срубить маленький комочек, который обязательно летел мне в лицо. И длится это бесконечно долго - 14-15 часов. А кажется вечностью. А мне 17 лет.

Первые несколько дней мы работали на разных работах. Разгружали с железнодорожных платформ многотонное, громоздкое оборудование. По много человек ломами поднимали одну сторону, подкладывали, что под руку подвернется. И так сантиметр за сантиметром по бревнам-покатам спускали оборудование с платформы на большой лист железа. В листе было несколько отверстий, к которым были прикручены длинные куски толстой проволоки. За каждую проволоку впрягалось человек 15. В общей сложности несколько десятков человек волокли оборудование до назначенного места. Все это походило на рисунок в учебнике истории по строительству египетских пирамид.

Так прошли первые дни в трудармии. Домашние запасы еды кончились, и я начал ощущать постоянный голод. В один из таких дней произошел случай, ярко сохранившийся в памяти.

Заставили нас копать ямы для столбов сарая для хранения оборудования. Грунт, как я уже сказал мерзлый, каменистый - никак не поддавался. Вдруг ко мне подходит какой-то вольнонаемный начальник (начальства мы тогда еще не знали), и начал мне очень дружелюбно объяснять, как мне облегчить труд. Рядом плотники уже обрабатывали столбы, возле которых валялись кучи щепок. Он мне посоветовал одновременно копать несколько ямок и разжечь в каждой ямке костер для оттаивания грунта. Мне это показалось разумным, и начал немедленно разжигать в первой ямке костер. И когда я стоял, на коленях и нагнулся, чтобы костер раздуть, пришел другой вольнонаемный начальник. Я не заметил, как он сзади подошел. И когда он увидел, что я, вместо того, чтобы ямы копать, костер разжигаю, то пнул меня ногой сзади. И я упал в свой костер. При этом он меня обозвал фашистским дерьмом, и сказал, что он меня проучит.

Еще никогда в жизни я не был так унижен и оскорблен. Я потерял рассудок. В голове лихорадочно стучала только одна мысль: как отомстить? Ценой жизни, но отомстить!

Был у меня маленький складничек с эбонитовой ручкой для заточки карандашей. С этим складничком в дикой ярости, как рысь я кинулся на него. Он, конечно, такой неслыханной дерзости не ожидал. Но рядом со мной работавшие односельчане скрутили меня и увели подальше с глаз долой. Но мой обидчик тоже сдрейфил, и, ругаясь на чем свет стоит, ретировался, велев мне вечером явиться в штаб.

Вечером я в штаб не пошел и за мной никто не пришел. А на следующий день в моей жизни произошли изменения, которые помешали дальнейшему развитию этого инцидента.

26 февраля 1942 года нашу бригаду и еще две другие бригады на утренний развод не вывели. Сразу после развода нас построили с вещами, и объявили, что нас переводят в другое место. Вышли мы из ворот лагеря без обычного конвоя, только сзади сопровождал нас один солдат с винтовкой. Шли долго, миновали всю промплощадку, пошли через поселок Турьинские Рудники, и дальше углубились в лес. Сперва шли по широкой просеке, свернули в сторону и пошли по узкой просеке. Шли по пояс в снегу. Впереди шли самые сильные, меняясь через каждые 200-300 метров. Наконец, уже ночью, вышли на открытую поляну-вырубку. На поляне была оборудована маленькая зона. Входные ворота железные, по углам вышки для охраны. В зоне три большие брезентовые палатки на 30 человек каждая. За зоной, по левую сторону от ворот стоял деревянный, рубленный из круглого леса, дом. в котором размещалась контора, помещение для охраны и хлеборезка. В некотором отдалении от зоны стоял сплошной стеной стройный сосновый лес.

Зона была пустая, но чувствовалось, что прежние жильцы ее покинули совсем недавно. Нам в наследство оставили наглядную агитацию. На нашей палатке красовался транспарант' "Привет лесорубам-двухсотникам бригады Тимиркоева!". Назывался этот участок: "1-й Северный лесоучасток". Начальником участка был лейтенант Горбунов. В форме я его ни разу не видел. Так в 17 лет я стал лесорубом.

На следующий день мы первый раз вышли на работу на лесоповал. Многим из нас. в том числе и мне, еще ни разу в жизни не приходилось валить деревья. Работа нам была непривычная. Поэтому первое время мы очень мучились. Но постепенно осваивались и привыкали.

Питание было очень скудное и давалось строго согласно выполненным нормам. Наивысшая норма питания - 3-й котел. По 3-му котлу выдавалось 1 кг хлеба. Чтобы его получить, надо было норму выполнить на 125%. Второй котел состоял из гораздо меньшего количества продуктов и 0,8 кг хлеба. За невыполнение плана на 100% полагался 1-й котел. Это был котел для умирающих - черпак баланды и 0,45 кг хлеба в сутки. Но мы очень стирались, и в основном получали 3-й котел.

Несколько слов о нашем производственном процессе. Лесоповал вообще работа очень тяжёлая. тем более на Северном Урале с лютыми морозами и в глубоком снегу.  А ведь навыков у нас еще не было. Деревья надо валить все в одном направлении Тик легче обрубить и собирать сучья для сжигания в кострах. Кроме того, так удобней разделывать вершины на 2-хметровые бревна на дрова, которые можно тут же складывать в штабеля. Такая технология позволяла экономить силы на стаскивание сучьев и дров по глубокому снегу. Если дерево имеет уклон в обратную сторону, то повалить его в нужную сторону очень трудно. И не безопасно это. При раскряжевке хлыстов пользовались поперечными пилами Их зажимало и приходилось вагами хлысты поднимать. Все бы ничего. Но эту работу выполняли измождённые люди, а норму надо выполнять на 125%,. чтобы выжить. Но даже обрубка сучьев весьма тяжелый труд, у вековых сосен, а еще хуже у лиственниц. сучья весьма солидной толщины, очень твердые и еще мерзлые. А их надо срубить "заподлицо". Сжигание сырых сучьев мука. Без знания дела костер не разведешь. Все это повторюсь, приходится делить в глубоком снегу при сильном морозе. К каждому дереву надо было пробить дорожку в снегу, потом очистить снег вокруг дерева для работы (пни разрешалось оставлять не выше трети диаметра ствола). Все эти правила приходилось выполнять строго. В общем, мы мучились, работая, и. работая, учились и приобретали  навыки.

Останавливаюсь на этом так подробно, чтобы показать, как давались нам эти 125% для 3-го котла. И все же пища наша была крайне скудная. Хлеб сырой с всякими добавками и малокалорийный. Баланду давали три раза в день, в которой плавало несколько крупинок (если повезло!) и несколько кусочков турнепса. Иногда баланда пахла соленой рыбой, но кусочки рыбы попадались редко. В общем, калорий, которые организм получал от пищи, намного меньше, чем мы тратили на выполняемую работу. Мы голодали и организм слабел и истощался.

Усугубляло наше положение отсутствие элементарных бытовых условий. В жестокие морозы жили мы в брезентовых палатках. Спали на голых нарах без матрацев и одеял. Спали одетые, в чем днем работали, в шапках (чтобы не отморозить уши). Одежда наша еще из дома - изодранная. Обогревалась палатка от железной печки, которая стояла в проходе между нарами. Дневальный топил ее круглые сутки, и нашим ногам было сносно тепло. Но на брезентовых стенах, к которым мы спали головами, торчали целые глыбы льда, намерзшие от выдыхаемой влаги.

Все это вместе взятое: плохое питание, тяжелая работа, отсутствие элементарного быта, суровые климатические условия, одежда, негодная для уральских морозов, неволя, унижения, явилось причиной тому, что мы к концу марта все стали ослабленными, истощенными до крайнего предела.

Но, слава Богу, потерь среди нас (за полтора месяца) еще не было.

Работал у нас в это время десятником молодой парень Букерт Костя, на год старше меня. Он сносно владел русским языком, что давало ему возможность работать десятником. Мы с ним познакомились поближе и стали друзьями. Сблизило нас общность взглядов, но самое главное, он тоже, был мечтателем, как и я. И вот задумали мы с ним совершить побег. Но не в Сибирь, куда нас сослали, а на Запад, в сторону фронта. Разработали план и ждали весны, когда вскроется речка Турья. Планировали отправиться вниз по течению на плоту в ночное время. Думали добраться до обжитых мест, и дальше поездом - на фронт. Конечно, практически такой побег не выполним, но как сладко мечталось об этом. Но наш план так и остался мечтой. Изменились обстоятельства.

5-го апреля 1942 года, воскресенье. Утром нас на работу не вывели, а построили все три бригады в одну колонну с вещами и объявили нам, что нас переведут на другое место. Погода была теплая, солнечная, весенняя. Шли мы весь день. Зимняя наша обувь, еще из дома, настолько износилась, что держится только на проволоке, которой стянута. Поздно вечером, крайне уставшие мы прибыли на новое место - 42 квартал.

А Костя Букерт остался на 1-ом Северном лесоучастке для передачи заготовленного леса. Для того, чтобы обеспечить нам 3-й котел, он нам иногда несколько недостающих фестметров приписывал, не задумываясь о последствиях. Грозились его за это судить по законам военного времени. Но старший лейтенант Горбунов проявил к нему милосердие, наказав его своей властью (такое тогда практиковалось). Отсидев несколько дней на гауптвахте, его выпустили. Но встретиться нам больше не пришлось.

Лет 15 назад в газете "Neues Leben» о нем упоминалось, что он живет в Германии, и вспоминает годы, проведённые на Северном Урале в трудармии. Интересно, помнит ли он еще о нашем несостоявшемся побеге?

42-й квартал, куда мы прибыли, была небольшая зона, от входных ворот тянулась "главная улица" и упиралась в здание штаба. По обе стороны - по 3 палатки, обрамленные снизу деревянным срубом на высоту 1,2 метра. Делалось это для защиты палаток от продувания. Внутри - сплошные нары в два яруса, а в середине, в проходе железная печка. Три барака с правой стороны были уже готовы,  и мы в них поселились.  В палатках с левой стороны плотники еще оборудовали нары. По углам зон, как положено, сторожевые вышки, а рядом с воротами – проходная будка. За зоной, в некотором отдалении от ворот, - три маленьких деревянных домика, в которых разместился небольшой магазинчик, хлеборезка и солдаты охраны. Начальником участка был Хомяков - местный житель, лет тридцати, одет в военную форму, но без знаков различия. Жил он в поселке Турьинские Рудники, и на работу ездил верхом. Был он довольно груб, но не жесток. Старшим прорабом был Старков, тоже, местный житель. Маленький щупленький мужичок с двойными губами. Добродушный. Находился 42-й участок ближе к промзоне, чем 1-й Северный лесоучасток, на правом берегу речки. Но через речку уже был построен деревянный мост. И автолежневая дорога на три километра не доходила до нашего участка.

Сразу по прибытию мы начали себе строить баню на берегу маленькой речки, протекавшей рядом. Привезли мобильную установку для прожаривания одежды, что было очень кстати. Вшей у нас было множество, а для борьбы с ними у нас был только один способ: выворачивали одежду на левую сторону и прожаривали ее над костром. При этом раздавалась настоящая пулеметная дробь от лопавшихся вшей и гнид.

Здесь мы, наконец, получили первое обмундирование - обувь. Это были, так называемые, чуни - вместо подошвы - обыкновенная доска, а верх из старых автопокрышек, разодранных на отдельные слои, и сшитые той же армированной, но отожженой проволокой. Когда бригада, обутая в такие чуни, проходила по деревянной лежневке, стоял неимоверный грохот. Уже в апреле 1942 года мы начали терять людей. Сперва, смертельные случаи были единичны, потом чаще, и уже к середине лета мы дошли до такого состояния, что гибли как мухи пачками.

Начали мы порубку леса вокруг зоны, поближе к лежневке. Однажды уже в середине апреля, старший прораб Старков отобрал несколько звеньев, еще достаточно трудоспособных, и мы перешли по мосту через речку на левую сторону, прошли промзону вдоль реки и пришли к большому лесному массиву бурелома. Десятки лет тому назад здесь прошла сильная буря или смерч, и деревья были повалены друг на друга крест накрест. А потом высохли как порох. Почти до конца месяца мы работали здесь, разрезая бурелом на двухметровые бревна для дров, и тщательно очищали всю площадь. На этой площади начал строиться соцгород, ставший впоследствии Краснотуръинском..

За три дня до первомайского праздника бригадир спросил, есть ли кто-нибудь в бригаде, умеющий писать лозунги и транспаранты. Я вызвался и был оставлен в зоне для художественного оформления зоны к празднику. Для меня, уже окончательно ослабевшего, это было большое счастье. Хоть временно, на несколько дней, освобождение от тяжелой физической работы. До праздников я только писал лозунги и транспаранты. Дело привычное еще со школьных лет. Устроился я прямо под открытым небом, рядом с кухней. Моим непосредственным начальником стал Шенберг Карл Карлович, работавший в комитете комсомола БАЗстроя, бывший фронтовик с Поволжья. Работал я старательно, и ему понравилось. И он решил меня еще несколько дней после праздников оставить, чтобы зону полностью оформить наглядной агитацией. Писал я, в основном, на фанерных листах масляной краской.

Как-то я работал вблизи проходной будки. Ко мне подошел солдат охраны и молча смотрел, как я работаю. Вдруг он спросил: умею ли я рисовать портреты. Смотря какой портрет - ответил я. Он мне показал маленькую фотографию для документов и попросил нарисовать портрет на белом листе бумаги черным карандашом. Это дело мне было, тоже, привычное, и я согласился. Так мы с ним познакомились. Звали его Коля Кочанов, - очень молоденький, но уже побывал на фронте. Был контужен, и после госпиталя направлен сюда. От контузии у него немного рот был перекошен. Принес он мне белый лист бумаги, и я тайком, когда никого рядом не было, приступил к работе. Мне удалось очень точно схватить сходство. Помогла мне именно эта примета со слегка перекошенным ртом. Он остался доволен и после этого несколько раз кормил меня обедом. Приносили им обед в термосах. Он у повара просил добавки. Когда они заканчивали с обедом, Коля подманивал меня пальцем, я заходил в будку, и там обедал. Кормили их очень хорошо.

Работа моя уже подходила к концу, когда ко мне подошел мой шеф Шенберг К.К. и сказал, что предстоит срочно выполнить очень важное задание, а именно, нарисовать маслом на большом фанерном листе карикатуру: наверху крупным текстом надпись:

"ПОЗОР БЕГЛЕЦАМ ПЕННЕР И БУТВИЛЬ" (почему не дезертирам, а беглецам?). Акварелью я рисовал неплохо, но маслом не приходилось. Но я все же взялся за это дело, - все не лес валить! Начал я с беглецов. Это персонажи отрицательные, значит изобразить их надо отвратительными, трусливо убегающими. Получились они у меня, действительно, отвратительными, похожими на маленьких буржуйчиков с толстыми животиками. Но мне сказали: животики им немного убрать. Получились настоящие беглецы. Красноармеец получился, тоже, неплохой: крупным планом, с винтовкой наперевес, с примкнутым штыком, достигающим беглецов. Но лицо мне никак не удавалось. По заказу требовалось строгое лицо с пронизывающим взглядом. А у меня получалось лицо с глупой ухмылкой. Долго я с ним мучился, но добился своего. Наконец-то мне удалось создать лицо красноармейца, что надо! - Строгое, мужественное, Я работой остался доволен. Но, когда я карикатуру показал Карлу Карловичу, он, нахмурившись, спросил: "Ты кого здесь нарисовал?". Я ответил, что нарисовал красноармейца со строгим сердитым лицом, как Вы и просили. Он некоторое время еще разглядывал картину, потом сказал: "Можешь идти в палатку, а завтра пойдешь на лесоповал". Я так и не понял тогда, почему Шенбергу К. К. моя карикатура не понравилась. Издалека я незаметно наблюдал, что же с моей картиной будет дальше. На другое утро я заметил, что моя карикатура уже закрашена зеленой краской.

Около двух недель я отдохнул от тяжелого физического труда и организм мой значительно окреп. Между тем, наше существование становилось все невыносимее. Именно в это время смерть стала массовым явлением. Но, если она случались "где-то " и "с кем-то " - это одно, и совсем другое дело, когда смерть случается рядом с тобой. Помню, перед самым первым маем около кухни какой-то человек на маленьком костерочке жег найденную им кость, и обоженный слой отгрызал. Был он крайне истощен, больше похож на скелет. Я спросил, как его зовут. Он ответил: "Рау". Был, кажется, из села Гильман с Поволжья. На следующий день я его увидел в подвале в компании с еще тремя покойниками. В холодном подвале их накапливали для полной ямы. Покойники эти - скелеты, обтянутые кожей с открытыми глазами и ртом. Это очень страшно. Впервые задумался над тем, как мало стоит человеческая жизнь.

В выходной день 1-го Мая я проведал своего односельчанина, школьного товарища - Шмидт Эммануила Гейнриховича. Он очень плохой был и уже не работал. Я у него долго сидел. Вспоминали наше детство, юность и Родину. 3 мая он умер. Следующим нашим выходным днем было 7 июня. В этот день я написал домой письмо, что 3-го мая мученической смертью умер Шмидт Э. Г. Это письмо, написанное простым карандашом, чудом сохранилось. Из этого письма дата смерти моего друга попала в книгу памяти.

Многих слабосильных помещали в так называемую больницу, где они тихо умирали. Были случаи, что еще живых вытаскивали в морг, и они уже там умирали. Делали это санитары, чтобы завладеть его последним пайком хлеба. На этой почве даже возникали анекдотические случаи (так рассказывали). Так, вытащили в морг еще живого, а он не умер тихо-мирно, а ожил. Очнулся в морге, а рядом 5 трупов лежит. Он их всех рассадил, прислонив к стене и сам сел среди мертвецов. Ждать пришлось недолго, пока санитары приволокли еще одного покойника. И в это время оживший "покойник", взмахнув рукой, во весь голос резанул: "Бей тузом ". Санитары, наделав в кальсоны, бросили труп и убежали. По инстанции доложили, что мертвецы в морге, как ни чем не бывало, "дуются в карты ".

Вскоре нам устроили очередной шмон (обыск). Всех выстроили на улицу в одну шеренгу. Перед собой выкладывали свои личные вещи. При обыске у нас прощупывается каждый шов одежды. Тем временем все тщательно обыскивается в палатке. Это уже второй обыск такого рода. Первый был по прибытии сюда. Меня этот обыск мало тревожил, потому, что я никогда ничего недозволенного не прятал.

Но тут я заметил, что начальником шмона был тот самый тип, который руководил и первым обыском. Лицо его мне показалось удивительно знакомым. Я увидел лицо красноармейца, которого я придумал и нарисовал в карикатуре с беглецами. Удивительное портретное сходство! В это трудно поверить, но так оно было. Облик этого человека сохранился у меня в подсознании, без малейшей моей воли.

Шмон на этот раз обошелся мне дорого. В моих вещах нашли ту самую фотографию на документ маленького солдатика с перекошенным лицом. Это улика, что я имею связь с охраной. Это ЧП!

Через полчаса заменили охрану на проходной. И больше я уже никогда не встречал этого солдатика. А я через полчаса уже был на допросе у оперуполномоченного, допытывающегося,  как и с какой целью оказался у меня в вещах этот снимок. Еще долго мне приходилось вновь и вновь рассказывать оперу историю, с все новыми и новыми вопросами: как и с какой целью у меня оказалась эта фотография. Но, в конце концов, все заглохло.

Однажды утром, уже в середине лета, после сигнала на подъем в палатку ворвался как бешеный пес так называемый комендант, а проще говоря, вышибала, и начал материться на всю палатку. И все немощные трудармейцы начали слезать с нар. Только мой сосед по нарам по-прежнему лежал неподвижно. Я думал, что его освободили от работы, так как он был крайне истощен и слаб. Комендант схватил его за ногу и стянул с нар. Сосед мой грохнулся на пол.

Он был мертв. Но умер он не от удара, так как уже успел окоченеть. По-видимому, умер еще вечером после отбоя. Так я всю ночь проспал, прижавшись к покойнику (спали в т. н. "лежку"). Жаль, я об этом человеке знаю очень мало. Даже фамилия его мне не известна. Знаю только, что звали его Vetter Haniorg, и был он из села Франк на Волге.

До сих пор стоит перед глазами разъяренная рожа этого вышибалы с орлиным носом и видом хищника. Был он тоже немец-трудармеец.

Была еще одна очень важная проблема - это отсутствие табака. Для курящих это мучение. Поэтому табак был средством платежа, как в мирное время золото и драгоценные камни. Такса была такая: одна папироса-самокрутка эквивалентна 200 гр. хлеба. Величина стандартной самокрутки -0,2 спичечных коробка. То есть спичечный коробок табака вровень со стенками равен килограмму хлеба.

Говорят: голод не тетка. Но что такое хронический голод словами не передашь. Когда организм тратит энергию на выполняемую работу больше, чем получает от пищи, он эту энергию компенсирует собой. И это продолжается до тех пор, пока от человека не остается ничего, кроме костей, обтянутых кожей. Тогда наступает голодная смерть.

Смерть долгая и мучительная. Все нутро человека направлено на  еду. КУШАТЬ! Неважно, какие последствия от этого будут. Даже смерть не страшит, - она будет потом. А сейчас только - кушать! От голода нарушается нормальная психика, человек теряет здравый рассудок, разум.

В связи с этим, хочу поведать один случай, происшедший со мной. Как-то мой сосед по нарам получил из дома небольшую посылочку. Вообще-то посылки к нам не ходили, но иногда свершалось и чудо, и кто-то сумел получить посылку. Маленький, килограмма два, мешочек с мукой. Но в середине находилась пол-литровая бутыль со сливочным маслом. Это была контрабанда, жиры нам не полагались. Несколько вечеров он варил себе на железной печке "затируху". Но скоро мука кончилась. Но сливочным маслом он решил свой организм поддержать подольше. Бутылочку он носил постоянно с собой (невозможно было ее сохранить, где бы то ни было). Вечером, когда все уже спят, он доставал бутылочку, тонко выструганной палочкой доставал немного масла, и облизывал ее.

Что я терпел при этом невозможно передать словами: постоянное ничем не заглушаемое чувство голода, а рядом запах топленого масла. Это страшные муки. Он мне ничего плохого не сделал, и по-своему поступал рационально. Но как я его возненавидел за муки терпимые мною!

К середине лета 1942 года смертность достигла апогея. Первыми жертвами стали пессимисты. Вечерами они собираются где-нибудь на нарах в кучи и поют церковные песни, молятся богу, сетуют на свою судьбу и надеются на всевышнего. Но как мне любил повторять 90-летний дед: "Бог то, Бог, но и сам не будь плох". На следующий день они уже норму выполнять не могли (они к этому уже и не стремились). И, съехав на первый котел, были обречены. Вслед за ними следовали чересчур активные. Вечерами, вместо того, чтобы дать организму как можно больше отдыха для восстановления сил, они долгими часами, до поздней ночи околачивались около раздаточного окна кухни, умоляя, выпрашивая полчерпака баланды. Даже, если им это иногда и удавалось, то все равно тратили намного больше сил, чем стоила полученная подачка. Как следствие: еще большее истощение и тот же исход.

Вспоминая то страшное время, я размышляю о причинах той страшной трагедии, происшедшей с трудармейцами. Все сходится к тому, что государство выделяло слишком мало продуктов. Плюс тяжелая работа, суровый климат, отсутствие теплой одежды, абсолютное бесправие, постоянные унижения.

Кроме того, надо иметь в виду и следующее. Даже тот мизер продуктов, которое государство выделяло, до нас полностью не доходил. Представьте себе такую картину. На колонну (как на наш лесоучасток) выделяется продуктов на 500 человек. Из этих продуктов надо сварить супу - 250 литров. Фактически варится 300 литров, - просто так на всякий случай, чтоб хватило кое-кому на добавку. Так что я получаю свою норму уже не полностью. Кроме того, повара никогда не ели из общего котла. А из общего количества продуктов готовили себе еду отдельно. Вместе с ними постоянно питались старший подрядчик, его заместитель, врач участка (официально он должен был снимать пробу). Стало быть, в этот, уже разбавленный до 300 литров, суп попадают далеко не все продукты.

Но вот суп готов. Его из котла черпают в бачки, и выливают в деревянную кадку метровой высоты, стоящую рядом с раздаточным окном. В кадке черпак емкость в пол-литра с длинной ручкой. И этим черпаком можно черпать со дна, где гуща; можно из середины, где суп пожиже; а можно сверху, где одна жижа.

Бригадиры, обычно сами за баландой не ходили. У них завелись помощники-холуи. Вот подходит такой помощник к раздаточному окну с двумя котелками, нагибается, чтобы раздатчик видел его лицо, сует в окошко первый котелок и говорит: "для бугра". Раздатчик медленно, чтобы суп не всколыхнуть, опускает черпак до дна, и, также, медленно его поднимает. В черпаке одна гуща (норма продуктов на несколько человек). По неписаному закону бригадиру положено два черпака снизу. Потом помощник сует свой котелок и кричит: это мне. По неписаному закону, ему положено полтора черпака из середины. После подхожу я, лесоруб, для раздатчика - серая масса. Мне положен один черпак сверху. Я это знаю и все равно каждый раз, с замиранием сердца, слежу за черпаком.  И мысленно повторяю: ну, боже мой, помоги, ну запускай черпак хоть чуть поглубже. Иногда, правда, очень редко, будто услышит мою мольбу, и черпак опускается чуть глубже обычного. И я счастлив: сегодня попалось несколько крупинок.

Прием пищи происходит за несколько секунд. Три шага от раздаточного окна и я залпом выпиваю баланду, и тщательно пальцем вылизываю стенку котелка. Ложки ни у кого из "серой.массы" не было. Первая алюминиевая ложка у меня появилась в 1943 году. Вся обслуга внутри зоны, или как их называли "лагерные придурки ", получали питание больше, чем им полагалось по норме. Даже самое низшее сословие из них, - санитары, банщики, работник сушилок, починщики одежды и обуви, дневальные - имели возможность сходить за обедом после рабочих. Их лица уже были знакомы повару-раздатчику, поэтому всегда получали "черпак снизу".

Я уже упомянул о бригадирах. Бригадир имел неограниченные права в отношении подчиненных. Я не хочу сказать, что все они были плохие. Но многие были не самыми образованными. Недостаток образования они компенсировали грубостью. Неграмотных бригадиров было много. И возможности у них были вплоть до вынесения смертного приговора членам своих бригад. Закроет он наряд человеку, который ему не угодил, на первый котел, и этот человек обречен. Про бригадиров у нас ходил такой анекдот. Выстроил такой "грамотный" бригадир свою бригаду и приказывает: кто из вас грамотный, два шага вперед. Выступает вперед изможденный трудармеец. Его спрашивают: какое образование? Профессор - отвечает он. Ну, раз ты профессор - говорит ему бригадир, - даю тебе ответственное задание, составь список на махорку. И смотри у меня, чтоб все правильно было написано. Сам проверять буду, - я два класса кончал.

Трудармия далеко не для всех была одинакова. Мне приходилось со многими вспоминать то время. И многие, вспоминая то жуткое время, говорят о том, сколько погибло народу. Но, вспоминают и другое.

Не хочу здесь называть фамилии, но выдержки из воспоминаний своих знакомых приведу. Был у меня в гостях один трудармеец. После всех воспоминаний, сели обедать. Я его спрашиваю: какой тебе гарнир, рис или гречку. Он мне так добродушно отвечает: ну уволь, у меня эта гречка (между прочим, и сейчас еще дефицит) еще с трудармии в горле торчит. Вот такая трудармия: его, видите ли, и сейчас еще тошнит от гречки. С другим разговорились, и он рассказывает, как у него в трудармии всегда было 6-7 пар нижнего белья в запасе. Да, были и такие трудармейцы. Они выжили. Я в трудармии первое белье получил в 1944 году, незадолго до окончания войны. Когда я встречаюсь с бывшим  трудармейцами, то всегда спрашиваю: кем ты там работал? Бригадиром, нормировщиком, санитаром? Одного как-то встретил, который всю войну находился в тайге. Я его спросил: лесоруб? А он отвечает с гордостью: пилоправ! Конечно, хороший пилоправ для лесоруба много значит. Но это же не лесоруб! Очень тяжело в трудармии было и санитарам и пилоправам. Но это не строители плотины и не лесорубы! Камнеломы и лесорубы почти все попали в "Книгу памяти". А многие и вовсе исчезли бесследно, - ни могилы и никаких упоминаний о них в архивах. Меня иногда спрашивают: а как же ты остался в живых? Этого я и сам не знаю. Но думаю трудности и физические лишения с детских лет, сила воли, рационализм во всем и воля к жизни помогли мне выжить. Постоянная борьба за выживание, за жизнь! "Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день на бой за них идет", - это слова из бессмертного произведения "Фауста" И. В. Гете, ставшие крылатыми…

Хочу еще одну проблему затронуть, по - моему, тоже очень важную. Ладно, факт чудовищной несправедливости к нам (трудармейцам) власти - общеизвестен. Но были случаи не менее жестокого обращения к нам, рядовым трудармейцам, со стороны своих же соплеменников. В связи с этим хочу рассказать об одном вопиющем эпизоде, свидетелем которого я был.

Было это в середине августа 1942 года. В это время на Северном Урале бывают дни, когда солнце жарит немилосердно. Я стоял в очереди за обедом без головного убора, подстриженный под нулевку. И со мной случился солнечный (тепловой) удар. Я потерял сознание и упал. Меня потащили к врачу. Сколько времени он со мной возился - не знаю, но когда я пришел в сознание, он мне делал укол огромным шприцем с огромной иглой. Вероятно, он хотел убедиться, не симулирую ли я болезнь. Но, убедившись, что я, действительно, абсолютно не чувствую боли, он меня положил на маленький топчан, стоявший в углу его маленького кабинетика и оставил там на ночь. Ночью я хорошо выспался, отдохнул, и утром уже чувствовал себя лучше. Вот лежа на этом "диване", я. наблюдал, как он ведет прием больных.

Заходит к нему крайне истощенный человек. Дать бы ему дня на два освобождение от тяжелой работы, чуть-чуть бы человек окреп и продлил бы жизнь на некоторое время. Этого не случилось. Грубый вопрос - окрик: что болит? Человек еле слышно произносит: тут в груди болит, показывает на грудь. Еще более строгий окрик: а задница не болит? (Прием велся на немецком языке: «As arshloch tut net wen?». Ну-ка поворачивайся. Человек поворачивается, и от сильного пинка в задницу вылетает из дверей на пол. По обе стороны в коридоре сидят еще несколько человек таких же истощенных больных. На вопрос врача: есть ли еще кто на прием к нему, ответа нет. Все тихо мирно разошлись, чтобы так же тихо богу душу отдать. И тут же сведения нарядчику, что больных нет, и обеспечен 100% выход на работу.

Я в своем рассказе упоминал о коменданте-вышибале, который моего - мертвого соседа хотел поднять на работу. Но, он просто грубиян, невежа, а здесь человек с высшим образованием (не частое явление в то время), самой гуманной профессии, давший клятву Гиппократа. Откуда такая жестокость? Откуда?

Лето 1942 года подходит к концу. В книге памяти этот год встречается очень часто. Уже поздней осенью, в ноябре месяце, отобрали две бригады наиболее сохранившихся и перевели на новый участок под названием "33-й квартал ". Рядом железная дорога на Волчанск. Попал в одну из этих бригад и я. Поселили нас в два небольших барака. Кто в них жил до нас - неизвестно. На работу ходили 7-8 километров по шпалам до станции "20-й километр". Рядом с железной дорогой большой массив добротного делового леса. Вместе с нами работала еще бригада плотников. Мы валили лес и стаскивали бревна в кучу. Плотники тут же из этого леса строили большой барак. Барак на 350 мест, с трехъярусными нарами. Одновременно строили вокруг барака большую зону с проходной будкой и сторожевыми вышками по углам. Как только охранники заняли свои места на вышках и в проходной, нас перевели сюда в этот барак. Стало немного легче, - не так далеко ходить на работу. Строительство продолжалось: построили кухню со столовым залом, здание медпункта и бани, карцера и несколько бараков поменьше, с двухъярусными нарами. Это был базовый участок для броска вглубь тайги, на новые массивы делового леса. Впоследствии это стал крупный поселок, который существовал еще много десятилетий после войны.

Кончился тяжелый для трудармейцев 1942 год. Наступил не менее тяжелый 1943 год.

Вскоре после нового года была создана бригада для погрузки леса на железнодорожные платформы. Такой состав обычно состоял из 8-10 платформ и назывался "вертушкой". Подавали вертушку под погрузку только тогда, когда на железной дороге образовывалось "окно". Поэтому надо было производить погрузку очень быстро, чтобы успеть в это "окно " лесом всю "вертушку" загрузить и отправить. При этом вертушка могла придти в любое время суток. Бригада была создана из самых сохранившихся. Кормили 3-им котлом с премблюдом (пирожок). В эту бригаду попал и я. Мне было уже 19 лет.

Работа была очень тяжелая физически. Вручную, исключительно вручную, погрузить в вагон с высокими бортами толстые бревна, вес которых достигал иногда тонны, дело не шуточное. И эту работу надо было выполнять в любую погоду, в любое время суток, в большой спешке. Работа была еще и очень опасная.

И все же мы ожили. Здесь я впервые получил спецовку. Вещи все были с убитых и раненых солдат, с залатанными дырками от пулевых и осколочных ранений.

Положение остальных бригад по-прежнему было очень трудным. Большой барак был уже полностью заполнен ОПП (не знаю, как это расшифровывается, но обозначает - "доходяги"). Контингент этот уже не работал из-за истощения, и ждал своей смерти…

Между тем жизнь продолжалась в своем обычном ритме. По-прежнему положение наше было крайне тяжелым, и ряды наши все еще редели. Но с лета 1943 года отношение к нам стало улучшаться. На фронте победоносно закончилась Сталинградская битва (а летом - и Курская - Я. Э.) и это сразу отразилось на нашем положении.

Готовился бросок вглубь тайги. К отличным массивам делового строительного леса. Для этого руководством лесного района была создана комсомольско-молодежная бригада на базе нашей бригады.  Несколько человек - более пожилых - от нас перевели в другие бригады, а нашу бригаду пополнили молодыми парнями. Возраст членов бригады – 19…25 лет.

Сразу после 1-го мая 1943 года наша бригада начала строить автолежневку до 124-го квартала. Начали врубаться в лес. Из этого же леса мы строили дорогу. Дорогу строили капитальную, для интенсивного движения. Через каждые 500 метров делали разъезды для разворота, чтобы разминуться со встречным транспортом.

Вскоре нас перевели на новый участок - 124 квартал. Еще до окончания строительства лежневки, его стали называть "подкомандировка Шенберга". К моменту нашего переселения плотники, в основном, успели закончить строительные работы. Были установлены три большие 30-ти местные палатки, рубленая маленькая кухня и небольшое здание конторки и медпункт. Переселили нас туда три бригады, - две бригады лесорубов и одна бригада конотрелевщиков с двумя десятками лошадей. Всего сто с лишним человек.

Очень удивило и обрадовало нас то, что участок не был огорожен зоной. Никакой колючки, сторожевых вышек, проходной. И, вообще, никакой охраны.

После стольких зон мы приобрели свободу!

Приступили мы к заготовке леса с энтузиазмом. Лес стройный. Нормы выполнять гораздо легче. И, вообще, условия труда стали совсем другие. К этому времени мы уже стали профессионалами. Работали только лучковыми пилами (вместо поперечных пил). В то время, в условиях отсутствия на лесоповале всякой механизации, лучковая пила была чудом, во много раз облегчившим труд лесоруба. Стали широко применяться лесоповалъные вилы, что тоже очень облегчало работу. В скором времени нашей бригаде было присвоено звание "Фронтовой ". И стали мы называться: "Комсомольско-молодежная фронтовая бригада ". А в 1944 году нашу бригаду уже называли "комсомольско-молодежная фронтовая бригада двухсотников ", потому что норму мы выполняли только на 200 и более процентов. Вот что могут немцы-трудармейцы, когда их начинают считать людьми, и, самое главное, хоть немного кормить!

Жизнь наша намного улучшилась, хотя для других 1943 год был еще крайне тяжелый. За перевыполнение норм мы постоянно получали 3-й котел и премблюдо (пирожок). Очень важным обстоятельством было и то, что у нас не было многочисленных лагерных придурков, которые паразитировали за счет рабочих. Мы, отпускаемые нам по нормам продукты, получали полностью. Большая заслуга в этом повара Рейнгарт Василия Андреевича. Очень честный был человек.

Нас довольно сносно одели. Обмундирование военное, снятое с убитых и раненых, тщательно выстиранное от крови, заплатанное.

Раньше мы сильно страдали от кровососущих. Здесь мы нашли выход. Каждые два-три дня в железной бочке кипятили воду, снимали доски с нар и окунали их в этот кипяток. Каркас нар обливали из ведра кипятком.От гнуса - комаров и мошек - мы защищались "накомарниками", с вшитой с одной стороны черной сеткой. В накомарниках работали и спали. В баню нас регулярно возили на базовый участок "20-й километр", где проходили полную санобработку.И так, наша жизнь стала более-менее сносной. Смертельных случаев в нашей бригаде не было.

Время шло. Все ближе и ближе долгожданный конец войны. Но это все еще была трудармия.

Хочу очень кратко, в нескольких словах, описать мое видение всего БАЗстроя НКВД. Как известно, производство алюминия процесс очень энергоемкий. Одновременно с алюминиевым комбинатом, строилась ТЭЦ Причем это была крупнейшая ТЭЦ от Урала до Тихого океана. Для производства алюминия, также, требуется большое количество воды. Поэтому одновременно строилась большая бетонная плотина на реке Турья. Так было создано водохранилище. Также одновременно велось строительство соцгородка - будущего Краснотурьинска… Было создано много других подразделений: Лесной район с пилорамой, шпалорезкой, лесозаводом, столярным цехом, то есть наше подразделение, в котором я работал. Мы снабжали всю огромную строительную площадку лесо - и пиломатериалами и столярными изделиями. И еще весь автотранспорт, состоящий, в основном, из старых, ветхих ЗИС-5, был переведен на газогенераторную чурку. Бензин шоферам давали только заводить машину в пол-литровых бутылках. Эту березовую чурку, тоже, заготавливал Лесной район. Также существовали еще: Автотранспортный район, Железнодорожный район, Цементный завод, Известковый завод. А на всем Северном Урале интенсивно готовилась топливная база (уголь для ТЭЦ), бокситовые рудники (сырьевая база завода).

Самым трудным участком было строительство плотины. Даже сегодня, спустя 60 с лишним лет, любой житель города, любуясь сооружением плотины и прекрасным водохранилищем, обязательно добавит, что плотина построена на человеческих костях. Очень тяжелым участком считается лесоповал. Но и во всех других подразделениях людей умирало очень много от голода, истощения и непосильного труда.

В день победы, 9 мая 1945 года, Богословский Алюминиевый Завод выдал первый крылатый металл. День победы я встретил на 124 квартале. Рано утром 9 мая с базового участка (20-й км) приехал начальник участка Шенберг К. К. и привез долгожданную радостную весть об окончании войны. Я еще спал, но сквозь сон слышу, что творится что-то невообразимое. Я проснулся и вышел из палатки и попал в эту безумно веселящуюся массу людей. Фуражки кидают в воздух, друг на друга прыгают, и все кричат: Мир! Победа! Конец войны! Победа! Домой! Домой! Ликование, не поддающееся описанию. Карл Карлович объявил, что 9 мая объявлен днем победы, выходным днем. Что в этот день всем приказано выдать двойную норму питания (кроме хлеба). Привез также по 100 граммов спирта на каждого человека. Активисты занимались уже разбавлением спирта брусничным соком, оставшимся от заготовленного на зиму, как средства от цинги. Банкет устроили прямо под открытым небом[…]

*Эзау Я. Солончаковка – годы сороковые. Повесть о несуществующем народе. Рукопись. - С.1-18.


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру