Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫ  ПОИСК ПО БАЗЕ  КАРТОГРАФИЯДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Крюгер Ф.

Так это было*

[…]Мы выступили и слились в один черный, безмолвный людской поток, который из яркого света прожекторов медленно перемещался в темноту все еще неотступившей ночи. И эта странная процессия с 5-oro железнодорожного разъезда теперешнего города Краснотуринска, окруженная солдатами с автоматами и громко лающими овчарками, как бесконечно длинная черная змея медленно двигалась в глубоком молчании по толстому льду, покрытому снегом, речушки Турья.

«Стоять! Освободить дорогу!», - прогремел приказ, повторяющийся с начала и до конца колонны. Мы остановились и отступили в сторону. Через несколько минут отчетливо послышался громкий скрип саней и фырканье лошадей.

Вдали перед нами показались бараки. Это ободрило нас и вселило надежду. Пройдя примерно 10 километров от 5-oro железнодорожного разъезда, остановились перед двумя большими овощными складами. Они были ограждены двумя рядами колючей проволоки со многими сторожевыми вышками, наскоро сколоченных из столбов и досок. На вышках стояли солдаты в тулупах с автоматами, вдоль колючей проволоки на цепи туда - сюда сновали и громко лаяли в нашу сторону овчарки.

Солдаты открыли большие, деревянные, обитые с двух сторон колючей проволокой ворота и приказали войти в овощные склады. Крыши складов были покрыты толстым слоем снега. Внутри с потолка свисали в руку длиной ледяные сосульки. Деревянного пола не было, только в беспорядке были разбросаны несколько досок. Двухъярусный дощатый настил из сырого леса и больше ничего.

«Сейчас можете отдохнуть и поспать, пока принесут ужин», - громко объявил Энтин и покинул склад.

Я занял нижний стеллаж, снял мое еще новое черное пальто - железнодорожная форма, выданная мне, когда я работал учителем, пиджак положил под голову, лег на стеллаж, укрылся пальто и впал, каким голодным и уставшим я не был, в глубокий сон. Проснувшись, лежал я без моего пиджака и пальто, до костей промокший на холодном настиле. Меня беспощадно обокрали. Во внутреннем кармане моего пиджака был мой комсомольский билет и 140 рублей денег. В основном я сожалел о комсомольском билете.

От температуры человеческих тел сосульки начали таять, вода капала на стеллажи, глиняный пол, отчего все вокруг становилось сырым.

Я спросил моих соседей по нарам и еще многих других, не видели ли они, кто меня обокрал, но тщетно. Никто не знал или не хотел знать. Кто-то посоветовал обратиться к Папперману, который якобы только что пришел в соседний склад. Я пошел туда.

Папперман стоял с группой солдат у входа в склад и о чем-то разговаривали. Я направился прямиком к нему и сказал: «Товарищ полковник! Меня обокрали, пока я спал. У меня все украли и даже комсомольский билет. Помогите, пожалуйста, найти мой комсомольский билет».

«Я тебе не товарищ, ты, проклятый фашист! Для чего тебе комсомольский билет, собака? Для тебя я гражданин начальник! Понял ты?!...», - закричал он во все горло.

С понурой головой шел я назад. Недалеко от склада я увидел два пня, сел на низший из них, обхватил голову руками, и из моих глаз потекли тяжелые слезы...

Только поздно вечером впервые принесли нам еду: 400 грамм черного хлеба и черпак картофельного супа. На следующее утро нас маленькими группами переправили на «первый ОЛП» (отдельный лагерный пункт). Повели в баню. Возле бани нужно было немного подождать, пока вымоется предшествующая группа. В это время к нам подошли совершенно истощенные, с иссиня - черными лицами от голода мужчины, протягивая маленькие кусочки хлеба, прося за каждый кусочек хлеба спичечный коробок махорки.

Это были немцы с Украины и других западных районов, которых сюда привезли в 1941 году. Солдаты не подпускали их к нам. Вдруг, как из-под земли, вынырнул большой, толстощекий, рыжеволосый мужчина. Это был лагерный комендант. Он схватил хотевших убежать людей, ударил своим кулаком так сильно, что многие оказались на земле. Ботинками растоптал выпавший из рук несчастных хлеб и подошел к нам: «Так будет с каждым из вас, кто будет обменивать табак».

На следующее утро пришли трое евреев и двое немцев, среди них Штрауфманн (Straufmann), брат позже известных партизан, к нам в склад. Они сели за сколоченный из досок стол, и одного за другим подзывали нас к себе, чтоб записывать наши фамилии, профессию и специальность. Согласно чего, нас потом распределили по бригадам на строительство Богословского алюминиевого завода (БАЗстрой).

Меня определили в бригаду землекопов. Бригадир этой бригады был Александр Реуш (Reusch), с которым я до сих пор не был знаком. Моя жена до сих пор вспоминает о нем, как о директоре педагогического техникума в Марксштадте, где она училась, какой пунктуальный, исполнительный, обязательный, неутомимый, интересный в обращении, к тому же всегда отзывчивый был он всегда. Таким он и остался как бригадир нашей крепкой бригады из 59 мужчин - землекопов на рабочем фронте Краснотурьинска, район Свердловска.

Наша бригада состояла исключительно из преподавателей младших, средних и высших учебных заведений. Это были, как я еще помню: Дайс (Deis), Рейнгольд (Reinhold), Шлоттхауер (Schlotthauer), Тевс (Tows), Фрайлих (Freilich), Васенмюллер (Wasenmuller)...

Нашими орудиями труда были лопаты, кирки, ломы и тачки. Мы копали для управления водоканал в каменистом грунте два километра длиной, два метра глубиной и два метра шириной траншею. Поверхность была покрыта сырым снежным месивом, а земля была еще замерзшая. Плохо одетые, голодные, промокшие до самых костей, ежедневно с раннего утра до позднего вечера колотили кирками замерзшую землю, пока не выполним дневную норму, иначе не могли появиться в лагере. Если возвращались, не выполнив дневную норму, нас не впускали за ворота. Тогда нужно было идти в лес и принести бревно, и когда только мы оттуда с бревном на плечах возвратимся, нас пускали.

На стройке работали ежедневно, кроме воскресенья, по 12-14 часов. Приходилось идти с работы пешком 3 км до лагеря, потом зачастую еще в лес туда и обратно, груженные тяжелым бревном, в темноте, это зачастую было непосильно, и некоторые под такой нагрузкой надламывались, По воскресениям работали вначале не на стройке, а строили из принесенных в лагерь бревен бараки (в то время мы были уже переведены из овощных складов в бараки 14 ОЛП - 14 отряда), или с пяти утра до поздна вытаскивали бревна из леса. На счастье в то время в непосредственной близости от лагеря было достаточно деревьев.

Недалеко от нашей бригады, в 300 метрах, работала еще одна бригада землекопов, копавшая траншею параллельно нашей. Однажды после обеда оттуда пробрался к нам мужчина. У него был кусочек, около 200 грамм, черного тяжелого хлеба, который он хотел обменять на коробок махорки. Наш бригадир тотчас появился здесь и стал убеждать человека съесть эту малость хлеба самому. Я спросил этого человека, как его звать и откуда он. Он ответил, что его зовут Иоханнес Бекель (Johannes Bockel) и что он и Карл Гайбель (Geibel), их бригадир из Артюшово, район Саратова, сюда прибыли в январе 1941 года и с тех пор работают землекопами.

«Какой сюрприз! Не зять ли это мой? Он там еще до войны работал!» - закричал я, умоляя солдата, охранявшего нашу бригаду, отпустить меня туда на несколько минут. И он мне разрешил.

Это действительно был брат моей жены Карл Гайбель. Он  не присутствовал, когда я в январе 1940 года женился на его сестре. В то время он работал слесарем железнодорожного депо в Артюшово, так что до сего времени я его не видел. Он попросил меня прийти вечером в его барак и объяснил мне, где он расположен.

Вечером, сразу после ужина, пошел к нему, но на месте его не застал. Мне сказали, что он ушел за хлебом для бригады и должен прийти. Хлеб на бригаду выдавался только бригадиру: при выполнении плана - 600 грамм, при перевыполнении - 800 грамм и при невыполнении - 400 грамм на каждого члена бригады.

Выдача хлеба производилась в середине лагеря, куда бригадиры приходили каждый вечер и иногда по часу стояли в очереди, пока развешивали хлеб. Если порция, отрезанная от булки оказывалась меньше, добавляли довесок, который прикалывался палочкой к основной порции. Часто порция была без довеска, и тогда члены бригады не верили бригадиру, считая, что он по дороге в барак добавку съел. Чтобы такого избежать, каждый раз кто-нибудь из бригады сопровождал бригадира.

Вскоре мой зять пришел с ящиком хлеба и все подались навстречу. Каждый хотел получить свою порцию первым. Неожиданно кто-то схватил кусок хлеба из ящика, крепко зажал его обеими руками, молниеносно поднес его ко рту и начал жадно есть. Все без исключения обрушились на него, чтобы отнять хлеб. Но он не отдает, падает вниз лицом на пол и запихивает хлеб дальше в рот. Его пинают ногами по спине и голове, но он не выпускает хлеб. Только тогда, когда он его проглотил, все успокаиваются и выстраиваются один за другим для получения своей порции хлеба.

Когда весь хлеб был роздан, зять, мертвенно-бледный, лег на свое место на нарах и замолчал. Он остался без хлеба. Парень, который схватил его порцию хлеба, не был членом его бригады. Он все еще лежал лицом вниз и не шевелился. Сейчас никто уже не интересовался им, так как каждый получил свою порцию. Я хотел отдать зятю часть моей порции, но он наотрез отказался.

В связи с таким потрясающим и угнетающим инцидентом мы не нашли слов для разговора и я простился с ним. О том, что тот, кто у моего зятя выхватил порцию хлеба, остался лежать на полу мертвым, узнал я только через несколько дней, когда пришел навестить зятя во второй раз.

Первоначально состоящая из 42 крепких мужчин бригада землекопов моего зятя насчитывала 21 человека. Так же как и мы, эта бригада живет и работает в нечеловеческих условиях с пяти утра и до позднего вечера, долбя мерзлую землю тупыми кирками, без резиновых сапог, стоя до колен в ледяной воде.

Но почему мы работаем в таких нечеловеческих, непереносимых условиях? Во-первых, что наши советские немцы прилежные, послушные, исполнительные были и остаются; во-вторых, все мы были одним Указом Правительства предупреждены, что мы при любом отказе от работы и каждой попытке к бегству будем расстреляны на месте. Так, Карл Михель из моего родного села Зихельберг (Sichelberg) при попытке к бегству на хлебной машине (хлебовозке) с еще тремя мужчинами из 13 ОЛП был доставлен и расстрелян. Над проходными воротами стройплощадки висел даже целую неделю написанный большими черными буквами плакат: «Смерть немцам! Да здравствует славянский народ!». Только по настойчивой просьбе коммунистов, равно как и беспартийных нашего 14 ОЛП, ходивших на работу и обратно в лагерь, охраняемых солдатами с автоматами и овчарками, плакат был снят.

Весной 1943 года из бригады землекопов Карла Гайбеля осталось в живых только 9 человек. Бригадиру и Ивану Бекелю позже посчастливилось работать слесарями в локомотивном депо, как раз там, куда в ночь с 4 на 5 апреля 1942г. мы прибыли. Уже тогда, весной 1943 г., почти ежедневно в колонне по пути в лагерь по окончании работы падали совершенно обессилевшие люди. Некоторые из них умоляли: «Мужчины, возьмите меня с собой! Не оставляйте меня, ради Бога, здесь лежать!... Вы же немцы!...»

Иногда пытались им помочь встать или взять под руки и тащить, однако удавалось это совсем редко, так как те, кто пытались, падали сами. Зачастую мы переступали через лежащего и, шаркая, как старые больные пингвины в наших чунях, шли дальше. Только слышно было сзади как солдаты громко кричали и ругались и громкий лай собак. Что там они с ними делали, мы не знали, никто не говорил нам что-нибудь о их дальнейшей судьбе. Мы не были больше людьми, мы были совершенно неспособны мыслить, что-либо предпринимать, а думали только о том, как получить что-либо поесть. Мы до костей истощали. В бане видели подлинные, обтянутые кожей людские скелеты, с коротким тупым костным хвостом сзади. Мы выглядели как привидения.

Когда наш «дом» находился в 14 лагпункте (14 палаточный отряд так назывался потому, что там первоначально не было еще никаких бараков и при свирепом морозе немцы жили в палатках), там было уже много бараков, и члены нашей бригады были размещены в одном из бараков, называемом «Угкомбинат». В этом бараке были бывшие члены Правительства АССР немцев Поволжья и высокие чиновники, среди них, кого я еще могу вспомнить, Председатель Совета народного комиссариата Гекман (Heckmann), финансовый комиссар Майер (Maier), Гергенредер (Hergenroder), Громберг (Gromberg), Шмидт (Schmidt) и др. В этом бараке условия жизни были немного терпимее: там не было деревянных нар, были железные кровати.

Несмотря на это, число нашей бригады уменьшалось со дня на день. Некоторые использовали это, с разрешения начальника найти работу полегче. Так удалось этому слабому телесно и маленькому Рейнгольду Шлоттхауеру (Schlotthauer), который больше занимался своими большими очками, чем работал своей маленькой лопатой, которую он каждое утро тщательно выбирал, работать секретарем у нового начальника лагерного отряда Каневского; другие устроились работать нормировщиками, диспетчерами, дежурными и т.д. Большинство же совершенно ослабли, заболели и нашли свое последнее успокоение в массовых могилах на правой стороне речушки Турья.

Александр Реуш, я и еще один мужчина выстояли, пока вся траншея была выкопана. Со словами: «Мы эту траншею начали, хотим ее закончить», подбадривая нас постоянно, Реуш вселял в нас мужество.

Позднее наша бригада распалась совсем - она стала очень малочисленной и была расформирована. Реушу посчастливилось работать электриком в строительном управлении «Промстрой». Меня же опять распределили в бригаду землекопов. Нам нужно было выкопать котлован под фундамент дымовой трубы котельной деревообрабатывающего завода. Трехметровой глубины котлован уже начали копать заключенные, а выкопанную землю оставили на бровке котлована. Эта большая куча грунта мешала при монтаже котла и приборов, мешала и нам при работе.

Распределитель работ (прораб) распорядился в спешном порядке довести до готовности котлован и вывезти кучу грунта из помещения. Через ворота котельной мы не могли вывозить грунт, т.к. повсюду размещались детали котла и приборы. Была одна возможность вывозить землю - через проем в стене котельной и через наш котлован. Для этого через котлован необходимо было положить настил из досок и тачками транспортировать.

В этот роковой день моросил непрекращающийся мелкий дождь, который сразу превращался в лед, по которому с большим усилием можно было держаться на ногах. Я и еще мужчина, фамилию которого я не знал, по указанию бригадира с лопатами, кирками и ломами спустились в котлован, шесть мужчин вверху накладывали землю в тачки и по дощатому настилу возили тачки через наш котлован. Другие восемь отдыхали, пока не подойдет их очередь. Мы менялись, так как работали с большим напряжением.

Я слышал, что мужчины с тачками часто поскальзывались на настиле, и боялся, что кто-нибудь может на нас упасть. Я прокричал бригадиру: «Нельзя ли приостановить работу в котловане, пока не вывезут землю наверху?»

Но бригадир не согласился, боясь выговора, что может повлиять на хлебный рацион. Не прошло и пяти минут после моего обращения, как я услышал над собой треск...

Я ощутил сильную тупую боль в спине и голове и открыл глаза. Больше трех часов лежал я неподвижно на холодной сырой земле, пока меня, наконец, на старой газогенераторной грузовой машине не привезли в больничный барак 1 ОЛП. Там пришлось еще долго дожидаться, пока меня приняли, не было свободных мест. Врач поставил диагноз: «Сотрясение мозга и паралич позвоночника». Несколько дней болело так сильно, что я попросил позвать врача. Он пришел, осмотрел меня, заглянул в рот, в глаза. Это был врач Михельсон. Мы с ним познакомились в Краснотурьинске, он был тогда с нами, с последними немцами, мобилизован и доставлен сюда.

«Да, друг, ничего хорошего у тебя не найти. Была у тебя когда-нибудь малярия?» Я сказал, что болел в конце двадцатых. «У тебя воспаление легких и к тому же малярия. Чем я тебе могу помочь? Один я ничего не смогу сделать, только с тобой вдвоем мы справимся. Не теряй мужества», - сказал он и оставил меня. Немного позднее мне заменили простынь на чистую и серую хлопчатобумажную наволочку. Примерно через полчаса пришел он в сопровождении фельдшера ко мне, послушал и ощупал еще раз со всех сторон, дал указания фельдшеру, какие лекарства и как часто мне их давать, дал мне две продолговатые пилюли, содержащие желтый порошок — хинин и сказал: «Это все, что я имею против этой проклятой малярии, прими одну пилюлю сегодня, вторую завтра утром. Возможно, судьбе будет угодно справиться с малярией, тогда и с другими болезнями будет легче справиться». Из этих слов я понял, что у меня мало шансов на выздоровление.

Температура держалась не ниже 40°С. Больные ежедневно получали по 400 грамм хлеба, 50 грамм сахара, на обед — поллитра перлового супа с древесным маслом. Я ничего не мог есть, только хотелось пить.

К счастью, моим соседом оказался сердобольный мужчина по фамилии Ракк, родом из Сибири, но из какого района, забыл. Он был на ногах. После аварии на стройке у него уже ничего не болело, но держалась высокая температура. У него, наверное, были больные легкие. Но у него был хороший аппетит, и он каждый день съедал по две порции хлеба и супа - свою и мою. За это он отдавал мне свои 50 грамм сахара и обеспечивал меня кипяченой водой. Иногда клал мне на лоб холодный компресс и всегда был готов мне помочь.

Моя малярия была побеждена с двух таблеток, но легкие не хотели поддаваться лекарствам, и температура в моем ослабленном теле постоянно держалась не ниже 40°С, я часто терял сознание.

Однажды вечером, когда я опять лежал без чувств, дежурный врач распорядился переложить меня к задней выходной двери, куда клали людей, по мнению врачей, безнадежных. Это должно быть был кризис между жизнью и смертью, потому что я проснулся в полночь и почувствовал, к своему удивлению, себя лучше, меньше болела голова, и боли в спине отпустили. Я почувствовал желание в туалет, встал без посторонней помощи, залез голыми ногами в тапочки, накинул одеяло и вышел за дверь.

В нескольких шагах от барака увидела возле дощатого сарая стоящую автомашину, где в тусклом свете фонаря работали мужчины. Я чувствовал сильный голод и подумал, что они перегружают продукты. Я пошел туда. Но что же я увидел? Грузчики забрасывали сильно застывшие трупы, как дрова, на машину и штабелевали один на другого. У меня закружилась голова, и я рухнул...

Утром кто-то поднял мою голову и я проснулся. Это был Ракк. Он поднес кружку с подслащенной водой мне ко рту и просил выпить. Я выпил, попросил хлеба, который он мне сразу принес. Я съел и рассказал о моем «кошмарном сне» с трупами. Он меня внимательно выслушал, сказал, что это не сон и что это повторяется каждую ночь. Ночной дежурный, увидев меня упавшим, попросил грузчиков отнести в барак. Один их них пошутил: «Он хотел без нашей помощи в машину. И что он так спешит?»

Проводя свой очередной обход, Михельсон меня прослушал и распорядился срочно перевести на прежнее место, рядом с Раком. С этого дня мое здоровье медленно пошло на поправку. Я уже съедал свою норму хлебы и суп.

Однажды Ракк был приглашен к врачу. Вернулся со счастливыми, светящимися глазами, обнял и поцеловал меня. Его совсем освободили, теперь он мог ехать домой на «исцеление». Торопливо собрав свои вещи, простился. От неожиданности я забыл спросить у него адрес, в чем я до сих пор горько раскаиваюсь. С тех пор мы не виделись. Насколько я смог узнать, были у него разрушены легкие от туберкулеза, поэтому его освободили от трудармии, чтобы он мог уехать домой. Через неделю после того, как уехал Ракк, Михельсон написал мне «здоров»; дольше он не мог меня здесь держать. Михельсон попросил присутствующего политработника лагеря меня сразу не отправлять на стройплощадку. Политработник сказал, чтобы я к нему пришел…

Политрук лагеря, русский, фамилию забыл, пригласил сесть и начал беседу. Я рассказал, что со мной случилось в овощном складе, что стало с комсомольским билетом и о том, что Папперман меня назвал фашистом и сказал, что мы больше не товарищи.

Политрук сказал, что это нехорошо получилось, и вы не фашисты, а временно изолированные граждане, и что он сам не против немецкого народа воевал, а против фашистов, был трижды ранен и, несмотря на это, немецкий народ не ненавидит. И в связи с тем, что он все еще себя не очень хорошо чувствует, навещает два раза в день немецкого врача Михельсона.

Он замолчал и задумался, я молчал тоже. Наконец, он сказал, что намерен послать меня переводчиком на фронт, но для этого я очень слаб и должен отдохнуть месяц. Сейчас же я буду работать в бане, где для него и начальника лагеря оборудовано отдельное помещение, и каждое утро, как и вечер, нужно греть в котле на железной печке воду, содержать в чистоте тазы, стирать полотенца и обеспечивать мылом. Это почти все, что от меня требовалось.

Врач прописал политруку два раза в день принимать горячую ванну. Он каждый раз хвалил меня за чистоту и пунктуальность, а когда купался, кое о чем разговаривал со мной. Однажды сказал, что враг гораздо лучше нашей армии вооружен и потому у нас большие потери, между тем наша Красная Армия побеждает ее.

Я предполагал, что у нас здесь, в лагере, сравнительно больше жертв, чем на фронте. Он хотел знать, откуда я это знаю. Я сказал, что сам видел, сколько трупов каждую ночь вывозят из больничного барака и других бараков, и сколько несчастных случаев на стройплощадках.

Он некоторое время смотрел на меня, а затем строго наказал ни с кем больше об этом не говорить. Я обещал.

Папперман и Энтин не каждый день и не всегда в определенное время приходили в баню, но каждый раз, когда приходили, из-за чего-либо меня ругали, не перемолвились со мной ни одним человеческим словом…

Этот сырой воздух в бане плохо влиял на мое здоровье, особенно на мои легкие.

Тем временем политрук вторично был отправлен на фронт и на второй день битвы под Сталинградом погиб, рассказывал Папперман своему помощнику Энтину, когда они мылись, и упомянул, что это известие пришло в лагерь два дня назад.

Когда они ушли, из моих глаз, как в тот раз, полились крупные слезы. На следующий день я попросил Паппермана отпустить меня на стройку, так как врач посоветовал оставить баню. На счастье, была организована пятая монтажная строительная площадка под руководством Владимира Познанского, взявшего меня снабженцем. Познанский держал себя  снами любезно в противоположность своим коллегам, которые при любом случае издевались над нами. Никогда не ругал, не материл, не кричал. В течение целого месяца почти ничего не заставлял делать, хотел, чтобы я отдохнул. Никогда в моей жизни, как и свою добросердечную жену, его не забуду. Владимир Познанский приставил меня на время работы к бригаде из 17 человек крепких будущих монтажников. Бригадир этой бригады Хайнрих Моор был относительно крепкий мужчина.

Познанский хотел, чтобы приборы, автоклавы и резервуары, демонтированные на Тихвинском алюминиевом заводе и доставленные сюда, были освобождены от накипи, прежде чем их начнут монтировать, тем более что строительные работы в помещении карбонации еще ни разу правильно не начинались. Бригады водили ежедневно туда и обратно и их целый день охраняли солдаты с автоматами и овчарками.

Хайнрих Моор с членами своей бригады сразу же исчез в автоклавах и резервуарах, как только мы туда пришли и начали молотками, кирками и зубилами отбивать котел с внутренней стороны.

Обед приносили каждый день сюда, он состоял из пол-литра супа с гречневой крупой с добавлением 20 грамм хлопкового масла и 250 грамм черного хлеба.

В один из дней ярко светило солнце, обогревая нас сверху, высоко в небе была слышна трель жаворонка, меня так разморил сон, что я не мог противостоять. Я лег в траву возле резервуара, в котором никто не стучал и впал в глубокий сон. В то время я был еще очень слаб. Солдат с овчаркой уснули возле меня.

Сильный болезненный пинок в зад сапогом заставил меня вскочить. Передо мной стояли Папперман и Энтин. «Что ты тут делаешь, проклятая собака?» - зарычал Папперман. От неожиданности я поднял левую руку к виску, отдавая честь (чего я до сих пор никогда в моей жизни не делал). «Я греюсь, товарищ начальник!»

Оба смотрели на меня некоторое время, а потом громко рассмеялись. Папперман вдруг опять стал серьезным и закричал: «К черту с тобой! Иди туда, откуда мать родила. Там еще теплее!» И быстрым шагом они пошли в сторону проходной зоны стройплощадки. Проснувшаяся овчарка залаяла им вслед. Еще целую неделю мой зад очень сильно болел так, что было трудно садиться.

Здесь, в первом Промстрое, на монтажных работах, встретился Александр Реуш со своей монтажной бригадой вновь.

Строительство алюминиевого завода имело первостепенное значение. Потребность в алюминии была неописуемо большой, особенно в самолетостроении, поэтому строительные объекты находились на строгом контроле Министерства.

Это случилось в один из дней, когда погас двадцатиметровой высоты электрофильтр, где-то внутри была нарушена электропроводка или это был дефект прибора. Начальник монтажного управления Давид Монастырский, боясь выговора, срочно примчался на объект, кричал и поносил все на земле и на небе, ругал электриков, бросил фуражку на землю, топая ногами и угрожая электромонтерам, приказал тотчас войти в электрофильтр и устранить аварию. Никто не рисковал войти в темный, еще горячий электрофильтр со сложными металлоконструкциями и электропроводкой, что было действительно опасно для жизни. Через какое-то время, когда шеф, наконец, успокоился, объявился электромонтер, готовый войти в фильтр - это был самый старший из всех Александр Реуш.

Все замолкли, даже Монастырский прислушивался к шорохам. Было так тихо, что все даже задерживали дыхание. Примерно через полчаса показался в нижнем проеме корпуса фильтра с вымазанными в кровь, грязь и пот головой и лицом Реуш, выпрямился, несколько раз через рот и нос вдохнул свежий воздух, остался стоять как вкопанный. Потом вполголоса произнес: «Включайте рычаг, я сделал, все в порядке!»

Давид Монастырский подошел к нему, похвалил и протянул руку.

«Мне не нужно ваше рукопожатие! Я был бы вам очень благодарен, если бы вы впредь, особенно в такой ситуации, не кричали на ваших подчиненных!»- сказал Реуш и рухнул на землю…

Между тем я уже заметно поправился и Познанский поручил мне заняться материальным обеспечением, для чего создал бригаду из 15 крепких мужчин - грузчиков для конно-гужевого парка и грузовых машин в подчинении главного диспетчера 1-ro Промстроя Карла Громмберг.

По совету Познанского я со своей бригадой разыскивал и сносил на склад все необходимое, в том числе стальные канаты, электрокары, инструмент, монтажные приборы и др. Все это было разбросано в достатке на стройплощадках, где работали заключенные, не озабоченные тем, чтобы убирать и хранить.

После того, как Познанский закончил монтажные работы в компрессорной, он пришел к нам на стройплощадку в зону, чтобы полностью заняться монтажом газовой турбины, генератора и приборов турбовоздуходувки. Он похвалил нас за то, что почти все необходимые инструменты и монтажные приборы были собраны на место и соответствовали настоящей конторе.

Однажды, это, возможно, было в конце февраля 1944 года, смотритель нашего барака сообщил, что я должен к десяти часам явиться в штаб лагеря, и от работы на сегодня освобождаюсь. В штабе уже находились некоторые мужчины, приглашенные, как и я. Точно в 10 часов пришел генерал из Свердловска (как мы узнали позже) в сопровождении еще двух мужчин в штатском и начальника лагеря Каневского. Мы по очереди заходили в кабинет, где находились эти четверо мужчин.

На столе, за которым сидел генерал, лежала куча картонных папок. После того, как я назвал свою фамилию, он вынул из кучи достаточно толстую папку. Это было мое «персональное дело». Бог мой! Как много бумаг там находится! Что же обо мне так много написано? В тот момент мне стало немного страшно.

Генерал несколько минут перелистывал мое дело, после чего спросил, где я родился, кто мои родители, где я до войны учился и работал и прочее. Потом совсем неожиданно сказал: «С сегодняшнего дня ты освобожден от конвоя и на работу будешь ходить по пропуску. Все остальное, что касается мобилизованных немцев, остается в силе».

Это для меня уже кое-что значило. В тот же день я получил пропуск и мог теперь без сопровождения солдат с собаками за спиной идти на работу.

К этому времени строительные работы оживились, цеха один за другим росли ввысь. Строились и жилые дома для вольнонаемных. Почти ежедневно прибывали этапы с заключенными, военнопленными, арестованными женщинами, в большинстве из Курской области, которые во время оккупации имели связь с офицерами и солдатами немецкой армии и другие.

Сейчас появилась необходимость в специалистах, свободно без сопровождения передвигающихся с объекта на объект или внутри строительной зоны. В моем пропуске были указаны пути передвижения и объекты, которые я мог посещать. В противном случае мне грозит арест, от трех до пяти дней карцера и содержание на 400 грамм черного хлеба, холодную воду и без постельных принадлежностей. Я имел «повод» там побывать, когда я шел с рынка в надежде приобрести чеснок, так как я уже определенно заболел цингой...

Монтаж турбин и сооружение турбовоздуходувки подходили к концу, из Москвы ожидали генерала (в то время все имели военные звания) для контроля качества монтажных работ и участия ввода в эксплуатацию. В большой спешке заканчивались сварочные работы. Познанский поручил мне срочно доставить сюда из компрессорной баллоны с кислородом. На грузовой машине я подвез баллоны и приказал заключенным донести их до места сварки. Четверо взяли один баллон, весивший 80 кг, но не донесли его до места.

Я чувствовал себя в то время уже «в силе», но что это была за «сила» при отсутствии мяса и жиров в пище? Познанский вышел как раз из того цеха, увидел, что баллон не донесли до места или не хотели донести те четверо, и закричал на них. Это было впервые, когда я его таким слышал.

Я понял, что сварщики должны закончить сварочные работы до прибытия генерала. Поднял баллон двумя руками на живот и понес его так перед собой в цех. Не дойдя несколько шагов до места, вдруг почувствовал резкую боль внизу живота. Я поставил баллон и почувствовал головокружение. Сварщики донесли баллон до места и довели меня до конторы. Увидев меня побледневшим и услышав, что этому послужило, Познанский приказал освободить меня от работы и отнести в больницу. Я надорвался и срочно нуждался в операции.

После моего выздоровления Познанский и наша бригада начали монтаж приборов и резервуаров цеха карбонации. Здесь нужно было только смонтировать автоклавы, резервуар, насосы и грязевую трубу, что мы выполнили досрочно.

Вскоре Познанский, как специалист, был из БАЗстроя отозван, куда, не знаю.

Перед своим отъездом Познанский просил начальника 1-го Промстроя Давида Монастырского взять меня к себе. На строительных объектах в то время работали люди разных национальностей: мы, мобилизованные советские немцы, военнопленные, заключенные, проходившие по 58 статье с десятилетним сроком и другие обвиненные - узбеки, казахи и др.

Первоначально Монастырский поручил мне заняться подбором рабочей силы из лагерных пунктов (их при Краснотурьинске было более 15) для нашего 1-ого Промстроя, для чего я от него получил строгое указание, сколько рабочих и какой специальности я должен затребовать на следующие дни или недели. Помимо письменного запроса к начальнику лагеря, мне нужно было проследить, тем не менее, чтобы в этом отношении был порядок, так как начальники строек пытались передать такие бригады, которые нам были не нужны или такие, которые работать еще хотели, но не могли. Поэтому происходили частые разбирательства между нами и начальником лагеря. Монастырский хотел иметь меньше на стройке штрафников и узбеков, т.к. первые считали, что они здесь только для того, чтобы отбыть срок, поэтому старались как можно меньше сделать, узбеки же не могли переносить холод и массово умирали.

Монастырский требовал от меня привлекать по возможности больше советских немцев, за одну бригаду которых он мог отдать пять бригад штрафников. Везде там, где требовалось быстро и качественно выполнить работу, хотел он иметь советских немцев.

Военнопленные работали тоже неплохо, но он по какой-то причине боялся их, хотя они боялись его не меньше. Они выполняли все, что бы им ни поручалось, качественно и вовремя. Что было их бояться, они же теперь безоружны?

По утрам Монастырский делал обход строительных объектов, причем, там, где работали военнопленные, я должен был его сопровождать. Как только они видели идущим Монастырского, вполголоса передавали: «Работайте, работайте! Еврей идет, еврей идет!»

Тем временем был готов фундамент самого большого и важнейшего объекта - электролизного цеха, монтировали железобетонные конструкции этого цеха. Теперь я был назван хозяйственным смотрителем от Монастырского. Он приказал направить все без исключения грузовые машины на транспортировку с кирпичного завода кирпича на электролизный цех, ответственность за что возложил на меня персонально. Но с дороги непосредственно до цеха груженые машины доехать не могли, разделяла пятидесятиметровой ширины полоса мягкой глинистой почвы.

Через неделю из-за послеоперационных болей в животе попросил я освободить меня от этой работы. Затем я стал экономистом и нормировщиком.

За срыв графиков строительных работ или не в срок сдачи объектов и цехов в эксплуатацию виновные строго наказывались. Все выгонялись на объекты, работа производились при любой погоде. Так приказал Монастырский производителю работ Шпоттер (Spotter) бетонировать фундамент шаровой мельницы в цехе спекания бокситов (Bauxit - Backhalle) при наружной температуре -30° до -35°. Шпоттер, очень одаренный и ценный инженер-строитель, отказывался бетонировать, предвидя плохие последствия. Монастырский настоял, так как было большое отставание со строительством этого цеха и нужно было идти на риск. Две мельницы длиной более 50-ти метров и в диаметре 3,5 метра и металлоконструкции были смонтированы на этот, в холодное время выполненный, бетонный фундамент. И затем были выполнены строительные работы.

Весной, когда стало тепло, замерзший бетон оттаял и от тяжести шаровых мельниц разрушился фундамент, а вместе с тем и цех спекания. Шпоттер, как и все производители работ и мастера, был сразу арестован. Но Монастырский потребовал их освобождения. Он сказал, что он один в этом виновен, он рисковал, а потому должен отвечать. Все были тогда отпущены, а Монастырский не был арестован.

Если бы Монастырский не взял вину на себя, то все немедленно были бы расстреляны. Итак, Монастырский оказался добросовестным и честным человеком. Позднее он стал главным инженером, а потом управляющим треста БАЗстрой[…]

*Heimatliche Weiten Verlag «Prawda» Moskau. 2. 1988р. 137-151. Перевод с немецкого Дмитрия Кузьмина (с сокращением).


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру