Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫ  ПОИСК ПО БАЗЕ  КАРТОГРАФИЯДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Кесслер И.Н.

Богословлаг: как это было*

 […]Каждый тащил свой чемодан,  мешок или котомку с запасным бельем и остатками домашней пищи, если таковая еще была. Семья последним делилась с уходящими в трудармию. Шли очень долго, глядя только себе под ноги и утопая в глубоком снегу. Поднявшись по ту сторону набольшей заметенной реки, колонна уткнулась в ворота со шлагбаумом и вахтой. «Зона?» – мелькнуло в голове. Все были мобилизованы райвоенкоматами в трудовую армию. Какая тут к черту армия?!

И  снова   -   проверка, поименно   по   спискам. Встречавшие нас люди почему-то кричали на нас, ругались нецензурными словами и обзывали «фрицами». За что? Разве мы не трудились всю свою жизнь на благо нашей советской Родины? Разве не наши ребята наравне со всеми народами уже успели пролить свою кровь и даже отдали свои жизни в борьбе с немецким фашизмом? А некоторые были даже удостоены звания Героя Советского Союза. Разве не наши семьи в тылу трудились, не покладая рук на благо победы над врагом? За что такие унижения и оскорбления?

Развели нас по баракам. Срублены они были из мерзлого леса. В помещении горел тусклый свет. Царил полумрак. По обеим сторонам – двухъярусные нары из мерзлых неоструганных, толстых досок. Каждый стремился попасть на верхние нары. В каждой секции стояли по две печи-громадины, в которых чуть тлели сырые дрова. Печи были холодными как лед.

Все смогли разместиться на этих нарах. Я занял место на верхнем ярусе и улегся по-солдатски, то есть шинель под бока, шинель под голову и шинелью укрылся. Ног своих я не чувствовал, ныло раненое колено. Плотно прижавшись к соседу, я заснул тревожным сном. Что грядущий день нам готовил, никто не знал[…]

Как всегда, в 6 часов утра по бараку раздавался писклявый голос дневального: «Подъём!» В бараке было по-прежнему холодно и сыро. В спертом воздухе стоял отвратительный запах грязных, потных тел мужчин. Верхние и нижние ярусы нар были плотно забиты людьми. Страшно не хотелось вылезать из-под бушлата, который за ночь все же помогал согреться.

Несмотря на это, почти все разом поднялись. Одни кинулись к печи, куда еще с вечера удавалось пристроить на сушку свои дырявые бахилы, другие доставали свои грязные портянки-тряпки из-под себя, где их сушили на протяжении ночи своим телом. Наматывали их на свои тощие ноги и поверх натягивали чуни.

Чуни изготовлялись из корда изношенных автопокрышек. Верхняя часть пришивалась к нижней медной проволокой. Бахилы же представляли  собой стеганые из тонкого ватина чулки с деревянной подошвой. Ходить в них было очень тяжело. Чуни были лучше. Почему-то всегда утром выяснялось, что обувь рваная, и человеку не в чем идти на работу.

Стоят крики и брань. Как быстро вошел в способ общения отвратительный лексикон уголовного мира! Кто-то умывался ледяной водой, а кто обходил умывальник стороной. Бригадиры со своими подручными принесли в барак в больших ящиках хлеб, черный, сырой, неизвестно из какой муки выпеченный. Почти к каждой пайке хлеба были пришпилены довески деревянными колышками.

Часто возникали споры и ругань, доходившие даже до драки, из-за горбушки. Каждому хотелось ее, но где было взять на всех? Постоянно происходили скандалы между отцом и малолетним сыном Вагнеров. Обезумевшие, они обвиняли друг друга в том, что один из них якобы снимал довесок с пайки. Они стояли друг против друга, как ненавистные враги, сжимая кулаки.

Подручным за этот труд доставалось по горстке крошек, собранных со дна ящика. Тут же загремели котелки. Накинув наспех бушлаты и нахлобучив шапки, все бежали столовую, где протянулась длинная очередь за баландой. При входе каждый должен был непременно принять во внутрь густо-зеленую, горькую, сильно пахнущую жидкость – отвар хвои, поданный в черпаке худой рукой доходяги. Хвойный напиток, как называли его медики, должен был спасти нас от свирепствовавшей цинги.

Суп-баланда представлял собой чаще всего прозрачную зеленоватую жидкость, в которой плавали долька зеленого помидора и несколько крупинок какой-нибудь крупы, обычно перловой. В другой раздавали рыбный суп с отвратительным запахом, где кроме нескольких крупинок плавали рыбная чешуя, плавники или рыбные хребты. Подходя к раздаточному окну, каждый мечтал, чтобы повар опускал черпак поглубже в бак. У раздачи крутились завсегдатаи, униженно выпрашивая хоть немного баланды.

Одной из самых тяжелых и мучительных проблем оказывалось разделить этот небольшой кусочек хлеба на три доли. Немногим удавалось разрешить подобную задачу. Большинство считало, что если оставить часть хлеба на обед или ужин, его могут украсть (часто так и случалось). Уж не лучше ли его съесть самим, а в обед и ужин довольствоваться одной баландой?

В бараке было тесно и очень шумно. Богатенькие закуривали. Укутавшись чем только можно, выходили на развод под морозное раннее небо. В опустевшем и остывшем из-за открытой двери бараке оставались те, у кого обувь была совсем непригодна, и больные. Последние лежали, укрывшись бушлатами с головой, и молчали.

Залетевшие вихрем в барак нарядчики и их приспешники быстро расправлялись с не вышедшими на работу, кого они считали симулянтами. Одних, полуголых, выталкивали на развод, а других сдергивали за ноги на пол, словно полено. Поразительно, но сброшенные с нар не сопротивлялись, не стонали, не просили пощады, а проявляли полное безразличие к происходящему.

Их отправляли в центральную больницу и ОПП – оздоровительно-профилактический пункт. Эти три буквы бедняги расшифровывали по-своему: отряд постепенно подыхающих. Попав туда, они приобретали статус доходяги. После чего их либо актировали и комиссовали, либо они уходили – по меткому выражению – в «могилевскую губернию». Из ОПП редко кто возвращался в строй.

Для лучшего счета бригады выстраивались по пять человек в ряд. Проходивших через предзонник людей строго считали на штуки. Результат записывался на лист фанеры. Предзонником называли пространство между шлагбаумом и воротами, куда вмещалась бригада в 50-60 человек. Затем их выпускали за ворота, где они попадали во власть конвоя...

Расставили рабочих по местам: кого на землю, кого – на кантовку бревен, кого на рубку стен. Косолапов носился по объектам, словно ястреб. Бранился самыми последними словами, раздавал пинки и подзатыльники. Разведенные для обогрева закоченевших рук костры он разбрасывал и затаптывал.

Часам к одиннадцати высыпали из рядом стоявшего здания военные в рваных шинелях разных родов войск, грязные и обросшие. Это – бывшие военнопленные, бойцы Красной Армии, впоследствии репатриированные и привезенные сюда этапом в проверочный лагерь. Здесь кому-то выпадало счастье вернуться в строй, в армию Рокоссовского, а кому-то – 10 лет как изменнику Родины и в лагерь ГУЛАГа…

Привезли на кляче обед – бочку с баландой. Котелки-баландерки все как один были сильно закопченные. Определить, из какого металла они изготовлены, не представлялось возможным. Кто на ходу выпивал так называемый суп через край котелка, а кто, покрошив в него оставленный кусочек хлеба и добавив воды, варил содержимое на костре до темной клейкой жидкости.

Иные садились поодаль, доставали самодельные ложки, за которые когда-то приходилось отдавать полпайки хлеба, и вынимали из-за пазухи завернутый в чистую тряпочку драгоценный кусочек хлеба. Чинно и невозмутимо, понемногу откусывая хлебушек (своя пайка, не ворованная!), ложкой прихлебывали баланду. А кому-то удавалось выпросить у коновозчика горсть овса, которую они на совковой лопате жарили на костре до темного цвета и с хрустом уплетали за обе щеки. И без того грязные физиономии превращались у них при этом в черные.

Все разместились вокруг костров. Морозец стоял под тридцать. Появились доходяги других бригад, успевшие облазить все помойки и принесшие кто картофельные очистки, кто – рыбную голову, а кто – просто кость. Все это терпеливо жарили на лопатах над костром.

Сегодня день закрытия нарядов. Они закрывались каждые три дня, и от их итогов зависело питание-котел на следующую трехдневку. Норма выработки была трудно выполнимой в этих условиях. Особенно непосильной она оказывалась для людей, ранее не занимавшихся физическим трудом.

К ним относилась бывшая интеллигенция: ученые, преподаватели, студенты, инженеры, работники культуры, госаппарата, учреждений и др. Все они полегли первыми. Голод, холод и одиннадцатичасовая интенсивная работа под беспрерывно преследующим «давай-давай!», дополненные пинками сапога, неумолимо вели всех к концу.

Первыми умирали также самые рослые и сильные. Они привыкли работать и есть за двоих. Мизерные нормы питания не могли обеспечить необходимым могучие организмы. На них было особенно страшно смотреть – они изменялись до неузнаваемости…

К концу рабочего дня люди были измотанные, уставшие и укрывались у подветренной стороны здания от жгучего мартовского ветра, который выдувал последнее тепло из ветхой одежды. Уже давно стемнело. Мрачные тучи, гонимые ветром, часто закрывали полнолуние.

Наконец прозвучало: «Шабаш!» Стали собираться бригады из зоны соцгорода в длинную колонну. Снова вокруг конвойные. Атмосферу ненависти создавал начальник конвоя, он лютовал. Колонна спустилась к реке. Слабых подхватили под руки. По правилам, в зону бригаду не пускали, если не хватало хоть одного человека. Труп в данном случае сходил за человеко-единицу и спасал живых.

На всю жизнь запомнилась картина, словно всплывшая из загробного мира. Колонна спустилась на чистый, голый лед реки, на котором не задерживалась ни единая снежинка, как раздался злобный окрик начальника конвоя: «Ложись, гады!» Над головами прогремело несколько выстрелов. Несколько сот человек медленно опустилось на лед, отдававший могильным холодом.

Выкурив одну-другую папиросу, он вновь рявкнул: «Встать! Пошли».

Поднявшуюся на другой берег колонну остановили. На льду под холодным бледным светом луны остались более десятка черных точек. Неподвижно лежали те, кто не в силах был подняться. Подобрать своих людей, у кого не хватает! – снова кричал начальник конвоя.

Конвоиры, отстоявшие все 12 часов на ветру и морозе, были злы на своего командира и готовы были сами с ним посчитаться. Было большой проблемой послать за лежащими на льду. Никто не хотел идти за ними, ибо сами еле-еле стояли на ногах.

Колонна не двигалась и ждала лежащих. Без них бригады не пускали в зону. Это знали все, даже распростертые на льду, но силы покинули их. Все-таки нашлись, кто спустился на лед. Притащили кого под руку, а кого – бездыханного – волоком. Нашу бригаду в этот раз трагедия миновала. Чего нельзя было сказать о других бригадах. Да и нас самих, что могло ожидать завтра, послезавтра?.. Мы не были хозяевами своей судьбы.

Желанный барак встретил нас, как всегда, холодом, сыростью и тусклым светом. Большинство с ходу, с вахты, прямиком кинулись к столовой за черпаком горячей баланды и колючей овсяной кашей, кому, конечно, полагалось второе блюдо.

В нашей бригаде был заведен порядок: все должны были сидеть за длинным столом и съедать все самим, что было заработано. И не дай бог, если кто-то променивал хоть крошку хлеба на табак. Было очевидно, что табак является наркотиком, что он притупляет ум и даже голод. Поддающихся этому увлечению в бригаде не терпели, ибо они ослабевали, не могли работать, и другие должны были их обрабатывать. Поэтому наша бригада не имела потерь и работала стабильно.

Хотя случалось всякое. Однажды Андрей Кайль с протестом заявил: «Хлеб мой, моим горбом заработанный, и я имею полное право распоряжаться им по своему усмотрению. Бригадир мне не указ». Он обменивал свой хлеб на табак и был вынужден уйти из бригады.

Через месяц он, совсем отощавший, уже доходяга и кандидат в ОПП, пришел в бригаду и слезно просился обратно. Его взяли, и он выжил.

Пристроив по обычаю свою обувь у печи, измотанные, но выполнившие свой долг люди, залезали на нары и укрывались с головой бушлатами. Отдельные, пожилые, что-то шептали под ними – видно, молились перед сном и целовали свой нательный крестик или маленький образ – талисман семьи. Другие тут же засыпали.

А один рослый парень с яркими рыжими волосами на голове, бывший рабочий сцены Омского драмтеатра, под бушлатом читал монологи Чацкого или Ленского, а иногда мурлыкал арию из какой-нибудь оперы. Он был страстно влюблен в свой театр и мечтал стать актером. Многие считали его ненормальным, крутя пальцем у виска.

Барак быстро стихал. Только несколько человек, удачно пристроившись у открытой дверцы топившейся печи, грелись и переговаривались. Рыскали по бараку последние «шакалы». Так называли торговцев цигарками, отнимающих жизнь у обезумевших и безвольных людей. Их ненавидели. Даже те, кто пользовался их услугами. Хотя в том мире всякий способ выживания имел место, в том числе и этот.

Стоило одному закурить, как со всех сторон начало раздаваться:

Сорок, я двадцать!

Что означало просьбу оставить докурить. Многие, наверное, помнят этот прием.

В числе трудмобилизованных были все слои населения немцев, привезенных более двухсот лет тому назад Екатериной II из Германии на поселение. Они были не только из Автономной республики Немцев Поволжья, но и с Украины, Крыма, Северного Кавказа и Сибири.

Среди них присутствовали представители всех профессий и специальностей, начиная от хлеборобов, скотоводов и кончая машиностроителями, сталеварами и учеными в области космонавтики. Многие унаследовали от немецкой нации только фамилии. Те, кто был с Украины, имели ярко выраженный украинский акцент. Иногда с тоской о Родине кто-то тихо пел:

Повий витрэ на Вкраину,

Дэ покинув я дивчину.

Дэ покинув я карий очи,

Повий витрэ за пивночи.

Всем вольнонаемным женщинам строго-настрого запрещалось вступать в связь с трудмобилизованными. Ну, а нам за посещение поселка Турьинские Рудники был уготован карцер на 10 суток. Однажды имел место такой курьезный случай. На комсомольском собрании вольнонаемных работников Базстроя из рядов организации исключили юную Лизу за связь с комсомольцем-трудармейцем Карлом. Смешно, но это был факт. Кстати, эти молодые люди через несколько лет, вопреки всему, создали дружную, крепкую семью.

Наступило время, когда члены партии и комсомольцы были собраны в соответствующие, организации. Вести с фронтов волновали нас не менее других. Освобождение новых наших городов и сел было и для нас праздником. Все вокруг было подчинено одной цели: все для фронта, все для победы!…

Трудармейцы Богословлага отдавали свои последние силы на разгром врага. Тяжелый непомерный труд, очень плохое питание и содержание, а также болезни, цинга и особенно незаслуженные унижения и оскорбления делали свое дело. Каждый день на санях вывозили десятки трупов-скелетов. Хоронили их в общей неглубокой яме, выдолбленной в мерзлой-премерзлой земле. Наша бригада тоже была один день могильщиком по указанию начальника отряда, но без ведома Андрея Андреевича Кузнецова. Не хочу указывать место захоронения, дабы  не пугать наших сограждан.

Не полностью засыпанные землей конечности отрубались лопатой и зарывались. Было поразительно, что в ОПП наличествовали не только высохшие скелеты, обтянутые кожей. Некоторые наоборот имели голову с налитым желтым цветом лицом, словно головастики, и толстые, как бревна, опухшие ноги. Из лопнувших на них ран сочилась желтая жидкость. Водянкой называли. Те и другие уходили в «могилевскую губернию».

Социалистическое соревнование за звание фронтовой бригады, лозунги – «Все для фронта!», «Что ты сделал для фронта?» и другие, безусловно, влияли на трудовые успехи. Забота о Красной Армии была у нас на первом месте.

Трудмобилизованные «Базстроя» собрали свыше двух миллионов рублей на сборку  танков и эскадрильи самолетов. За это они получили братский привет и благодарность от Председателя Государственного Комитета Обороны.

Норму выработки стали выполнять на 200-300 процентов, а токарь механического завода комсомолец Г.Штрассер выполнил ее более чем на тысячу процентов. К праздникам: Новому году, 23 февраля, 1 мая и 7 ноября мы всегда из своей дневной хлебной пайки выделяли по 200 граммов муки с человека, чтобы потом из нее выпекалось печенье и отправлялось на фронт.

Успехи наших войск на фронтах отражались и на нашем положении. Отменили конвой, а позднее с Победой, сняли и колючую проволоку вокруг отрядов[…]

*Отрывок из книги: Паэгле Н.М. За колючей проволокой Урала. Т.2. - Краснотурьинск, 2006. - С.141-156.


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру