Российские немцы-трудоармейцы, Богословлаг
   
RusDeutschО ПРОЕКТЕТЕКСТЫ  ПОИСК ПО БАЗЕ  КАРТОГРАФИЯДОКУМЕНТЫБИБЛИОГРАФИЯОБ АВТОРАХ

Мут А.

Трудармия*

[…]5 апреля 1942 г., в полдень прибыли на станцию Краснотурьинск, Северный Урал. Нас выгрузили, построили в колонну по четыре и окружили солдатами. То, что мы здесь увидели, было для меня, молодого парня, полной неожиданностью. Это были совершенно оборванные, худые, жалкие подобия человека, держащие на протянутых ладонях тонкие кусочки хлеба, которые они хотели обменять на одну самодельную сигарету. Подбородок этих людей был острый как нос, глубоко запавшие печальные глаза, одежда, как уже сказано, полностью изношена. Через несколько минут нас провели через маленькую речку, как я позднее узнал, она называлась Турья. Пройдя под конвоем солдат на другую сторону речки примерно 1,5 км., мы увидели картофелехранилище длиной примерно 50 метров. Дальше, метров за 150 находился огороженный колючей проволокой, оборудованный смотровыми вышками лагерь. На вышках стояли солдаты. В погребе раньше хранилась картошка для лагеря, зимой она замерзла, ее выбросили в находившуюся рядом яму и залили водой. В этот бывший погреб для картофеля мы были заселены. Два метра глубиной, перекрыт прочной крышей из дерева, засыпан землей. С конца до конца по обе стороны теперь были двухъярусные деревянные нары, посредине проходил достаточно широкий коридор с длинными столами и скамейками, где мы сидели. Впереди у дверей небольшая прихожая, посреди которой стояла железная двухсотлитровая бочка, приспособленная под печь. Нары крепились на стойках с расстоянием 2 метра. Эти двухметровые расстояния предусматривались на 5 человек, следовательно, по 40 см. лежачего места на человека.

Когда мы расселись, на маленьких деревянных самодельных саночках привезли деревянную бочку, в которой нам теперь утром и вечером привозили жидкий суп. Каждый получал поллитра супа, в котором плавало несколько гороховых скорлупок и несколько рыбных косточек – так называемый «гороховый суп с рыбой». Кроме того, каждый получал кусочек черного сырого хлеба. После долгого пути супчик показался мне довольно вкусным, а  с хлебом особенно хорошим. Когда я это съел, то подумал, что если я три раза в день буду так питаться, то не буду выглядеть как те мужчины на станции и не буду обменивать свой хлеб на табак. Затем мы пошли спать на новые «кровати». Для наблюдения за печкой, которая топилась дровами, был назначен человек, постоянный дежурный, которого просто звали дневальный. Первая ночь в лагере показалась неудобной, очень узкой. Но потом привыкли. Нас будили в 6 часов утра, 12 часов должны были работать. И когда мы после этого смертельно усталые возвращались в наш погреб, то для нас был любой лагерь хорош, лишь бы где поспать можно было.

На завтрак снова привезли на саночках из кухни обычный гороховый суп, но без хлеба. А когда я спросил про хлеб (я считал что с супом обязательно должен быть хлеб), раздатчик спросил, получал ли я хлеб в ужин. Я получал. Итак, это был дневной рацион и должен был составлять 500 грамм. Мои припасы из дома давно закончились, так что с первого дня меня начал мучить голод.

В первый день нас не повели на работу: регистрировали, распределяли по бригадам. Каждого вызывали и спрашивали о профессии. Я записался сапожником, подумал, что эта работа не столь тяжелая. На следующий день нас разбудили снова в 6 часов: в туалет, умыться, позавтракать и бригадами на предприятие. Моей бригаде выдали кирки, штыковые и совковые лопаты и под надзором солдат в новый город, - где в то время только одна стройплощадка была, - Краснотурьинск повели. Здесь нам сказали, что мы должны копать траншеи под трубопроводы. Снег еще не растаял, его сгребли по сторонам. Пришли два человека и размеряли траншеи по 4 метра. Это была дневная норма. Земля на глубину 1,7 метра была промерзшая так, что начали работать киркой. Было почти невозможно отбить кусочек земли. Работа продвигалась медленно. Тотчас среди наших рядов нашлись столько надсмотрщиков, чтобы нас подгонять. Так начался для меня первый день трудармии.

К вечеру мы все без исключения были обессилены. После 12 часов работы ожидали, когда всех заключенных (и такие работали здесь) выведут. Только тогда под охраной уводили нас в наш погреб. На обратном пути каждый должен был прихватить дров для отопления, иначе не запустят. Когда возвращались в барак, получали по 600 грамм хлеба на следующий день и суп. Большинство, как и я, все это сразу съедали и шли спать. Видя, что работа плохо продвигается, руководство говорило нам: «Если норму будете перевыполнять, будете больше, до 800 грамм, хлеба получать». Мы все были неопытные и верили в это. Наш бригадир Георг Лихтенвальд, старый человек, убежденный коммунист из нашего родного села, убеждал нас, говорил: «Мужики, мы должны хорошо относиться к работе и этим показать, что мы не те, за которых нас обвиняют и принимают. Мы должны хорошо работать, чтобы они могли убедиться, кто и что мы на самом деле есть, тогда нас отпустят домой».

Большинство из нас и я в том числе, верили в это. Мы прилагали всю силу, чтобы оправдаться. Но долго так мы не могли работать, каждый день становились все слабее, так что норму мы не только не могли перевыполнить, но и выполнить. Однажды норму хлеба нам уменьшили до 400 грамм. Большинство уже не получали продуктов из дома и питались только тем, что получали здесь. Я давно уже голодал и забыл обо всем, что относится к нормальной человеческой жизни. Здесь у меня не было родственников, едва достигший 17-летнего возраста, неопытный, очень быстро истощал. Я уже ничего не видел вокруг, что не было связано с едой. Все мои мысли были направлены на еду, как найти что-нибудь поесть.

Однажды вечером  я узнал, что замороженная картошка в бывшем погребе, теперь лежит в яме смешанная с водой и грязью. Ее туда выбросили, чтобы она не попала на глаза начальству. Нашлись мужчины, которые уже сконструировали приспособление для вылавливания картошки. Я тоже приобщился и стал вылавливать чугунком. Это были хорошие большие картофелины. Их обмывали холодной водой и шкурка легко с них снималась. Их варили потом на печке. После того, как их отваришь, становились они серые и твердые, но превосходные на вкус. Однако это продолжалось недолго, пока не узнало начальство об источнике питания. Эта яма была огорожена крепким забором.

Между тем нас перевели в 5-й лагерь заключенных. Стало еще хуже, мы могли вообще забыть найти что-нибудь съестное. Здесь нас охраняли как настоящих преступников, отсюда под строгой охраной водили на работу и обратно в бараки. Прошло какое-то время, когда я и еще многие другие со строительства Богословского алюминиевого завода (сокращенно Базстрой), были переведены на другую работу. Это была большая, огромная стройка, начатая еще до войны заключенными, здесь работали тысячи трудармейцев и заключенных, которые погибали в вокруг лежащих лагерях.

Я уже упоминал о том, что все объекты лагеря находились вблизи маленькой речки Турья, шириной приблизительно 3-4 метра. Для обеспечения Алюминиевого завода водой на ней нужно было построить дамбу. Вначале был выкопан большой котлован, в котором заложен фундамент из бетона, затем возведена дамба. Земля завозилась на тачках по временным подмосткам с расстояния 150-200 метров. Когда у нас уже не хватало силы, двое брались за одну тачку, один тачку двигал, второй металлическим крючком тянул. При этом стояли надзиратели и кричали: «Быстрей, быстрей!». Мы были на грани отчаяния, некоторые падали и не могли больше подняться. Тогда подходил надзиратель и ударял ногой. Бывало, что человек был уже мертвый.

В один из дней меня с несколькими несовершеннолетними перевели на другую работу. На высоком берегу реки была мастерская, обеспечивающая стройку различными токарно-сварочными и слесарными работами. Я был приставлен учеником к сварщику Фельде. Моя работа заключалась в следующем: я должен был обеспечивать сварщика электродами; нарубал толстую проволоку по размерам, смазывал клеевым раствором и мелом, ставил в кузнице к огню сушить. Помогал сварщику переносить сварочный аппарат к месту работы и должен был учиться сварке.

Работа была не особенно тяжелой и нравилась мне. Но и здесь мне не повезло. Недалеко от мастерской был небольшой лесок, где росли грибы. Иногда в обеденный перерыв я их там находил, на лопате в кузнице на огне жарил и ел. Их было немного, но что-то попадало в голодный желудок. Однажды, это был конец июля, пошел я в обеденный перерыв в лес. Увидев гриб, я скатился за ним и об корягу ниже колена повредил ногу. Немного кровоточило, но я вернулся в кузницу и почти забыл о болячке. Через несколько дней я почувствовал боль в ноге. Это были только две небольшие царапины, но вокруг образовалась краснота. Дошло до того, что я с трудом мог дойти до лагеря. Когда вечером я пришел к врачу, он сразу освободил меня от работы и положил в больницу лагеря.

Это была 10-15 метровой длины палатка с рядом нар, где больные лежали друг возле друга. Мои небольшие царапины разрослись в большой нарыв. Нужна была операция, но здесь не было для этого условий. Поэтому меня после бессонной ночи перевели в общую центральную лагерную больницу. Здесь лежали и осужденные.

Я сам не мог идти, поэтому меня из нашего лагеря в соседний на расстояние одного километра, где располагалась центральная больница, везли на подводе, из одних ворот в другие. Меня помыли в бане, выдали чистое белье. Заключенный взял меня на спину и отнес в больницу. В бараке 50-60 метров длиной по обе стороны стояли железные кровати, через две кровати маленькая тумбочка. Таким «комфортом» мы были обязаны заключенным, такого комфорта у нас не было. Посредине барака отгорожено несколько отдельных небольших кабинок, в одну из которых положили меня. Хирург назначил операцию. Нога так сильно болела, что я не мог дождаться следующего дня. Поднялась температура. Мой нарыв только почистили и перевязали. Все больные получали 600 грамм хлеба и три раза суп. Это тоже было очень мало для изголодавшихся людей.

Возле меня лежал пожилой человек по фамилии Майер Генрих Адольфович. У него был нарыв на руке, и он уже давно находился в больнице. Держалась высокая температура и быстро развивалась цинга. Ко всем несчастьям был сильный понос…Его положение ухудшалось со дня на день, и он не мог уже поправиться. Медикаментов вообще не было. Однажды сказал он мне: «Александр, я через два дня умру, у меня в Сибири жена и два сына. У меня здесь нет никого, кто бы им обо мне и моей смерти мог рассказать. К тебе у меня полное доверие. Поэтому у меня просьба, напиши им, что я умер, ты знаешь теперь обо мне все. Я дам тебе адрес моих родственников, напиши им о моей смерти». Он дал мне кошелек с адресом жены и некоторые документы. Мне было неприятно, и я не хотел брать. Он сказал, что если ты не возьмешь, придут после моей смерти санитары и возьмут все, как и остальное. У меня есть уже опыт. Он отдал мне свой карманный ножичек и пайки хлеба, которые он последнее время уже не мог есть. Как мне было неудобно, но я взял все себе, так как знал, что все закончится именно так, как он говорит. Через два дня попросил он меня принести кружку воды, сам он уже не мог встать. Ему было запрещено пить воду, но я исполнил его просьбу. Он выпил кружку воды почти полностью. Через некоторое время он допил остаток и взглядом попросил принести еще, но я не принес, побоялся привлечь внимание. Через несколько минут он застонал, вытянулся и замолк навсегда. Было 10 часов вечера, когда констатировали его смерть. Санитары начали искать его вещи, а я спрятал их под матрац и сказал, что ничего не знаю. Они взяли оставшиеся вещи: книги, кое-какие бумаги, хлеб и закрыли его простыней. На следующее утро привязали к ноге дощечку с его данными и унесли. Положили на самодельные санки, лежал уже снег, и увезли на кладбище. Этим занимались специально образованные команды похоронщиков из трудармейцев и заключенных.

 Кладбище, заложенное для трудармейцев и заключенных, находилось примерно в километре в лесу. Умерших едва прикрывали землей. Так как мужчины сами были очень слабы и не в состоянии были копать глубокие ямы. Зимой умерших прикрывали только снегом, в надежде, что весной их похоронят.

Когда в ноябре меня отпустили из больницы, я написал письмо жене и описал, как умер ее муж. Через некоторое время получил ответ. Жена Майера просила меня еще раз все ей описать, она хотела полностью убедиться, что речь действительно идет о ее муже. В то время я сам был в таком состоянии, что не смог еще раз ей написать. Но позднее, уже в Германии я разыскивал эту семью. В журнал «Volk auf dem Weg» («Народ в пути», издательства Землячества немцев из России) я послал описание этого события и мои тогдашние переживания, связанные с господином Майер, в надежде получить известие от людей, кто знал этого человека. Но об этой семье не получил ответа. Я все еще надеюсь, что потомки Майера возможно тоже живут в Германии, и я смогу с ними встретиться, если они в этом заинтересованы.

Цинга в то время была тяжелой болезнью распространенной среди трудармейцев и дюжинами подбиравшей людей. Многих увозили на кладбища, не зная, что это за люди, и они исчезали навсегда. Смерть этих людей не регистрировали. Я сам страдал цингой, но молодой организм с этим злом справлялся легче.

До того, как мне выйти из больницы, слышал я, что в лагерь пришла посылка от моей матери. Это надо было себе представить, как смогла она, когда оставшаяся семья была на грани голодной смерти, выкроить еще и мне на посылку. Они жили тогда там, куда их выслали в сентябре 1941 года, в селе Безъязыково Красноярского края. Они жили лишь на то, что им выделяло колхозное правление. Моему брату Фридриху было 14 лет, и он был опорой для матери. Другому брату было 12 лет. Все они работали в колхозе. Председатель имел всю власть над людьми, он даже мог избить мать и детей. К немцам он имел особую ненависть, за все зло они были в ответе. И в таких условиях собрала она для меня посылку.

Итак, о посылке я услышал еще в больнице. Это не давало мне покоя. Мне хотелось поскорее выйти из больницы и получить эту посылку от матери в руки. Я начал свои нарывы прикладывать к печке и заметил, что они начали скорей подсыхать. Только всегда голодному желудку не мог помочь этот курорт. Здесь я могу рассказать кое-что о больнице, пока я нахожусь еще здесь. В этом помещении находились больные трудармейцы с больными заключенными вместе (мы все еще не хотели верить, что мы были такими же заключенными, но только не преступники, нашим единственным «преступлением» являлось то, что мы были немцы). С одной стороны стояли наши кровати, на другой стороне заключенных. Обслуживали нас те больные, которые себя уже лучше чувствовали. Перед моей выпиской я должен был сдать больничное белье, а одеть свое, в чем я пришел. У меня были еще хорошие брюки, хорошая солдатская рубашка, ботинки и шапка. Русский санитар принес мне мои вещи, но от моих вещей остались только брюки. А на дворе был уже ноябрь месяц, снег и холод. Женщина принесла мне рубашку, один ботинок, одну калошу и тряпку вместо портянки. Мы собрались в столовой и ждали врача из нашего лагеря. Ждали его еще две недели, ели и спали на голых столах. Когда пришел, наконец, за нами наш лагерный врач, он отказался брать меня с собой. «Он же замерзнет у меня в пути!». Врач больницы хотел скорей нас отправить, поэтому велел принести мне фуфайку.

Когда вернулся в свой лагерь и получил посылку, то она вся насквозь была продырявлена, многое было взято, оставшееся все перемешано. Осталось немного сухарей, немного муки и табак. Мешок с табаком разорван и наполовину пустой, крошки хлеба и табака перемешаны. Но мне было жаль выбрасывать крошки хлеба. Я пытался отсортировать их и съесть. Но у меня закружилась голова, сильные головные боли, затошнило, и я чуть не умер, так плохо мне было.

Летом в лагере вся зимняя обувь проверялась и ремонтировалась, так и мои валенки. Я их раньше сам ремонтировал и пришил хорошие подошвы. Мои подошвы понравились, наверное, моему здешнему сапожнику, их спороли, а пришили войлочные. До работы мы ходили три километра туда и обратно. Однажды подошвы моих валенок оторвались и образовались дыры. Был уже зима и 45-50 градусов мороз. Я находился в бригаде, где меня никто не знал. Другие уже сработались, а я был новичек. Я должен был выполнять все то, что другие не хотели делать. Эта бригада ставила опоры для высоковольтной линии. Для каждой опоры копали четыре ямы 3· 3· 3 метра. Затем очищали четыре бревна, связывали их вместе толстой проволокой, и так четыре стойки из четырех связанных вместе бревен монтировались. Ввиду того, что зимой рано темнело, мы не могли все 12 часов работать, но нужно было выждать время, пока можно будет идти домой.. Чтобы не замерзнуть, разжигали небольшой костер и грелись. Сидели у огня пока поблизости не было надзирателя, разговор шел на излюбленную тему – о еде: кто что дома любил поесть, что готовила мать…У нас были самодельные деревянные санки, на которых подвозились бухты проволоки, они же служили сидением у огня. Вечером, перед уходом клали на костер еще бревно, чтобы сохранить огонь до утра. Спичек не было, вновь огонь высекали с помощью камня.

Однажды утром, придя на работу, обнаружили под нашими санками мертвую хромую собаку. Она была замерзшая как камень. Было предложено собаку съесть. Некоторые были против этого, но первое предложение было принято большинством, так как все были голодные. Собаку разрубили на части. Одни сделали деревянные копья, жарили мясо на костре, другие спрятали на после. Пока рассвело, собака была поделена, съедена, все убрано, кроме двух кусков лежащих в стороне. Рядом пролегала тропинка, и случилось так, что мимо проходил офицер охраны. Он глянул и увидел в яме под столб мясо, подумал, что это мясо украденной у жителей козы. Что это мясо собаки офицер не поверил. Он записал себе фамилию бригадира, номер бригады, лагерь и приказал бригадиру вечером явиться к начальнику лагеря. Бригадир тогда сказал: «Ребята я вас предупреждал. Кто знает, что теперь будет». Но этого события нельзя уже было изменить, никто не думал уже об этом. Голод для всех одинаков. Вечером, перед возвращением остатки были зажарены и разделены. Все следы исчезли. По возвращении домой бригадир не пошел к начальнику, офицер, наверное, тоже забыл об этом. Все благополучно закончилось.

В больницу я попал незадолго до нового 1943 года и пробыл там до середины февраля. Это помогло мне пережить часть труднейшего зимнего времени. Я считаю, что благодаря этому я спасся от смерти.

Больница была обычная большая палатка, как все помещения такого рода с двухъярусными нарами. Посредине обыкновенная времянка-печь-бочка. Дрова сюда заносили, а топили сами больные. Топил тот, кому было холодно, поэтому случалось так, что все засыпали, а печь прогорала. Когда печь остывала, в помещении моментально становилось холодно так, что подушки примерзали к стенам. Выздоровлению это не способствовало, только не нужно было идти на работу, а получали по 600 грамм хлеба и три раза в день суп. На моих отмороженных ногах с больших пальцев отделились ногти и выросли новые.

Итак, в середине февраля меня выписали из больницы, и я снова возвратился в свой барак, а так как я сильно истощал, то был признан 50% рабочим. В лагере выполнял различные подсобные работы, такие как расчистка снега и прочие. По весне наш лагерь поставлял рабочих на сельскохозяйственные работы, иногда посылали в район Омска. Там должно быть жизнь была намного лучше, поэтому все из нас стремились попасть туда.

Однажды вызвали нас на комиссию для отбора на работу в Омск. Кто туда хотел попасть, должен был быть здоровым. А этого мы все хотели. Нас раздели догола, несмотря на то, что в комиссии присутствовали женщины, все подтвердили, что здоровые. Большинству было сказано о подготовке к отъезду.

На следующий день, упаковав вещи, у кого узел, у кого небольшой чемодан, нас вывели к воротам, где стояла грузовая машина, куда мы сложили свои вещи. Грузовик уехал, а мы пошли пешком, и только тут поняли, что лагерное начальство в очередной раз нас обмануло. Было ясно, что пешком в Омск нас не поведут.. На вопрос отвечали, что скоро узнаете. Построив в колонну по четыре, повели под конвоем через вновь строящийся город Краснотурьинск, через лес в 10 км. находящееся сельское хозяйство. Это была небольшая часть хозяйства Базстроя. Нам предстояло очистить участок земли от остатка леса и пней. В этом месте люди жили в двух бараках без ограждения. Утром и вечером перекличку проводил конвойный офицер. Потом сюда морковку и картошку садили. Посадочный картофель был крупный, хороший. Днем мы его садили в землю, а после переклички прокрадывались на поле, выкапывали, в бараке варили и как-то утоляли голод. Это, несомненно, было большим преступлением и риском, но голод был еще сильней. Это долго продолжаться не могло, пока не обнаружилось.

На этой работе я пробыл около месяца. Однажды нас разбудили, упаковали вещи и за 20 км. через село перевели в другой поселок. Это было деревообделочное отделение Базстроя. Этот лагерь строго охранялся солдатами. Впервые я попал на лесоповал. Для меня эта работа была особенно тяжелой, для юноши, никого из родственников кто бы мог посоветовать. Я доходил до такого отчаяния, что иногда хотел пилой нанести себе увечье, чтобы хоть на время выйти из этого ненавистного леса. Но на это решиться не так то просто.

Здесь я пробыл опять не больше месяца, пока не потребовался человек на другую работу. Я здесь новичек, меня и отправили. В 60 км. отсюда, на берегу реки Сосьва находилось село Черноярка и большой лесопильный завод построенный раньше «кулаками», выселенными сюда в 1929-1931 годах. Был большой дефицит рабочей силы, так как все мужчины были на фронте. Пилорама на нашей площадке была только что смонтирована, но еще не работала, а стройка нуждалась в пиломатериалах.

В село привезли нас в пассажирских вагонах. К этому времени в бараках было уже расселено 50 человек узбеков. Эти выходцы из горных местностей Узбекистана, не понимали по-русски, и  в здешних условиях были неловкие и беспомощные. Почему они попали в трудармию, я не знаю, узбеков же брали на фронт? Они жили в одном конце двухэтажного барака, мы в другом. Охраняемые мы были только одним охранником. Он был в ответе за то, чтобы мы не убежали и регулярно выходили на работу. Он присутствовал при пересменке и проверял вечером, был очень строгий, но по характеру хороший человек, садился часто вместе с нами. Работали в две смены, одна с семи утра, вторая с семи вечера. Жили семь человек в одной комнате, и это было неплохо. Получали 800 грамм хлеба в день, а когда были в смене, полагалось еще 200 грамм после смены и суп. По сравнению с прежним, довольно приличные условия. Вначале я стоял при распиловке стволов на доски, это была очень тяжелая работа, так как нас все время подгоняли во имя победы, пилы не должны были вхолостую работать, не должны были и останавливаться. Через какое-то время перевели на более легкую работу: сортировать и подавать стволы на транспортер. Лес вылавливали из реки Сосьва, штабелевали. Я все время работал в ночную смену. Мой помощник был грек, резервист, не взят на фронт, возможно из-за национальности. На транспортере работали еще два узбека. Эта работа была не столь тяжелой, как на строительстве алюминиевого завода, иногда можно было и отдохнуть.

В это лето я так оправился, что вновь был признан 100% рабочим. Я был не всегда сыт, но было много возможностей что-нибудь добавить к рациону.

В декабре 1943 года пилораму перевезли на завод, нас из Черноярки снова вернули в лагерь. Меня и несколько мужчин направили на деревообрабатывающий участок «Южный» в 12 км. южнее Краснотурьинска. Здесь было два барака, столовая и баня, построенные заключенными репрессивных 1937-38 г. волн. Этих людей уже не было. Для нас со временем была построена больница и помещение для обслуживающего и подсобного (поваров, мастеров и др.) персонала. Бараки разделены на две части и как везде с двухъярусными нарами. Посередине небольшая комната для умывания, сушки обуви и одежды. Вдоль нар столы и скамейки, где можно было есть. Была зима, я попал в бригаду на лесоповал. Фамилия бригадира была Каутц. Нас было человек 150 мужчин, все только немецкой национальности. Начальник русский из Краснотурьинска. Для него построили небольшой домик, иногда его посещала жена, так что мы даже здесь, в этой глухомани могли увидеть женщину. Здесь был еще один русский, его звали Александр Александрович Осинников. Бывший заключенный, отсидевший 10 лет, и еще несколько лет высылки отбывал здесь. Он хорошо знал лесное хозяйство, не имел семьи и на вопрос о возрасте всегда отвечал – 65. Было еще несколько русских: наш комендант, вахтер будил нас и делал перекличку. Здесь не было колючего заграждения и вышек. В семь часов утра выстраивались на перекличку, затем бригадами шли в лес на рабочие места. Вечером в 11 часов еще раз выстраивались и еще раз пересчитывали, все ли присутствуют, затем шли  спать.

Начальник был очень плохой человек, строгий, даже глупый и злой. Он приходил в ярость, если кто-то себя не так повел при его появлении в бараке или в лесу. Он требовал, чтобы при его появлении все вставали, а кто-то докладывал, все равно, где бы мы не находились. Коротко могу описать один эпизод. Была зима, один из выходных дней (один выходной в месяц). В такой холодный зимний день все находились в бараке. Кто-то увидел в окно, что к нам идет начальник. Было решено начальника не приветствовать, все остаются на своих местах и сделать вид, что его не видим. Начальник вошел в дверь, остановился у стола и ждал доклада. Никто не сдвинулся с места. Это был некрасивый мужчина со злыми глазами и отвислой нижней губой. Он стоял, губа еще больше отвисла, глаза блестели, как у волка. Наконец он подошел к мужчине, лежавшему на нарах отвернувшись и притворившимся спящим, ткнул его и спросил фамилию. Человек медленно повернулся, будто он только что проснулся и сказал, что тот должен старшего по бараку спросить, он наверняка знает. Придя в ярость, начальник закричал: «Встать, ты, дрянь!». Человек даже не повернулся. Начальник плюнул и в бешенстве вышел из барака. После этого инцидента он стал еще злее на всех. Когда план не выполнялся, приходил в барак, сообщал, что план снова не выполнен, ругался, матерился и кричал: «Вы здесь не на курорте, вы здесь все должны подохнуть, об этом не забывайте!». Мы отвечали в том же духе. Мы хорошо знали, что он за наш счет всю семью содержит. Снабжение продуктами было плохое. Вместо мяса получали внутренности и отбросы от скота. Все было грязное. За половину мясных продуктов рассчитывали сухими грибами из расчета 1 кг. мяса равнялся 400 грамм грибов. Суп, черный от грибов, варился из отходов овощей, иногда добавляли соленую рыбу. Кто выполнял норму, получал еще манную кашу. Нормы же были такие, что при таком питании их невозможно было выполнить. Если бы не мастера, принимавшие у нас работу мы бы почти все подохли. Большинство мастеров были хорошие люди и видели, что норма для истощенных людей неприемлема. Мой мастер был мой будущий тесть, о чем я еще не догадывался. Он приписывал или старался не замечать, когда в штабеля «складировали воздух», это означает, что вместо бревен толстые ветки или пни закладывали. Он иногда говорил; «Я уже весь этот лес, который еще стоит, как спиленный записал».

Технический руководитель был тоже строг, ругался и матерился отвратительными словами, но к нашему хлебу не касался, вообще был он сердечный человек. Наш комендант тоже был нормальный человек, не оскорблял того, кто не нарушал порядок.

Была зима 1944 года очень холодная, много снега и очень тяжело при таком обеспечении работать целый день в лесу. При лесоповале промокали насквозь, даже спина. Когда, наклонившись, пилишь, снег с деревьев слетает на спину и быстро тает на вспотевшей спине. Вечером домой возвращались полностью мокрые, а сушилка была слишком мала для 70-80 мужчин в одном бараке. После работы сразу же получали хлеб, который раздавал бригадир. Хлеб был уже нарезан и взвешен, для этого был так называемый хлеборезчик. Каждый с удовольствием выполнял бы эту работу. Но хлеборезчик был нужен только один. Потом шли в столовую за супчиком и, кому положено, получал кашу. Все все в основном съедали сразу, но все равно не были сыты. Только потом мокрую одежду относили сушить и шли спать.

Однажды при работе в лесу произошел несчастный случай, что помогло мне пережить эту суровую зиму. В этот день было особенно холодно. Мы работали на лесоповале всегда вдвоем. Первое поваленное дерево, размеченное и распиленное, надо было сложить в штабель. Некоторые бревна были такие толстые и тяжелые, что невозможно было унести. Я перекатывал такое бревно на конце которого оказался сучек, поранивший меня под левый глаз. Щека лопнула, из раны брызнула кровь. Перевязочного материала не было, но при сильном морозе кровь быстро остановилась. К вечеру глаз заплыл и покраснел, к утру глаз совсем заплыл и я пошел к доктору Баум, который меня сразу же от работы освободил и направил в больницу, где сам он и жил. Рана начала гноиться и сильно болеть. Через несколько дней опухоль спала, но рана не закрылась. Когда она, наконец, начала заживать, пожалел меня врач, так как я был сильно истощен. Он сказал: «Я с шеф-поваром договорился, чтобы он на время взял тебя к себе в помощники, чтобы ты немного поправился». В столовой было небольшое помещение с печкой и большой котел, в котором грели воду для мытья посуды. После раздачи ужина я шел туда, топил печь и грел воду. Когда я туда приходил, кухонная посуда стояла уже здесь. Пока нагревалась вода, я выскабливал все из котлов вместе: кашу, густой суп и другие пищевые остатки. Это получалось достаточно большое количество еды. Я уже при мытье посуды  запихивал все время запихивал что-нибудь в рот, когда посуда была вымыта и высушена, доедал остатки.. Работа занимала почти всю ночь, и я не шел в барак, если еще что-нибудь было недоедено. Отпущенный из больницы, был освобожден от работы, поэтому днем я мог выспаться, и получал полностью мой рацион, который съедал днем. Так продержал меня доктор Баум целый месяц освобожденным от работы и при сытом пайке, потом сказал: «Дальше я не могу тебя здесь держать, есть еще много таких, как ты». За этот месяц я хорошо поправился и весил 75 кг., такого веса не было у меня больше за всю мою жизнь. За короткое время я вновь стал как прежде, плохое питание и тяжелая работа быстро все согнали.

Нам посчастливилось, что здесь не было вшей, как в других лагерях. В нашей бане была оборудована камера, которую мы называли «газовая». Она была так устроена, что в ней достигалась очень высокая температура. Когда мы мылись в бане, свешивали одежду в камеру и дезинфицировали, попросту «прожаривали», любые паразиты пропадали. После бани можно было постирать нательное белье. Прачечной не было, не было и мыла, можно себе представить, как выглядело наше белье. Наша одежда состояла из старой, грязной, с кровавыми подтеками солдатской одежды, принадлежавшей на фронте убитым солдатам. Порванную одежду починяли сами.

Между тем трудное время зимы прошло, и наша жизнь стала легче. Мы не были за колючей проволокой и на работу ходили свободно. В лесу собирали грибы, съедобную траву, летом ягоды. Некоторые ходили за 12 км. в Краснотурьинск, находили там кое-какое зерно, немного гороха или капустные листы. Все годилось, так далеко гнал человека голод. Я снова истощал и был всегда голодный, потерял всякий интерес к жизни. Из леса до дома надо было идти три километра. Однажды я дошел до того, что на работе остался сидеть. Потом я встал и решил поискать съедобную траву. Вдруг под деревом между корнями увидел не гнезде сидящего рябчика. Я снял с головы шапку и стремглав накрыл ею птицу, взял ее, засунул в карман бушлата, а сверху накрыл рукавицей, чтоб не вылетела. В гнезде было 12 маленьких яиц. Я начал одно за другим разбивать и пить. Но во всех яичках были уже зародыши, все пришлось выкинуть. Теперь, думал я, приду в барак, получу свою порцию супа, зарежу птицу и сварю ее в этом бульоне, возьму хлеб и хоть один раз наемся. Вдруг пришло мне на ум еще раз посмотреть на птицу, есть ли на ней мясо. Я вынул ее из кармана, она начала громко ворчать, как собака, я испугался и выронил ее, хотел снова поймать, но поздно, она взмахнула крыльями и полетела. Села на высокую березу и « ругалась» на меня с высоты на своем языке. Что мне было делать? Воспоминание о хлебе заставило автоматически идти домой. Там взял я свою еду, проглотил и пошел спать. К следующему утру, немного отдохнувший, пошел опять на работу.

Между тем, как немецкая армия все дальше отступала, улучшалось и наше положение. Улучшилось питание, кто норму выполнял и перевыполнял, в обед дополнительно получал суп и хорошую ложку манной или пшенной каши. С моим партнером Филиппом Гарехт мы стали стахановцами в нашем лагере. Нас хвалили, ставили в пример. С приходом весны 1945 года приближалось и окончание войны. После дня победы 9 мая сняли охрану с лагерей трудармейцев. Можно было свободно передвигаться. Впервые получили деньги на руки. Это было 804 рубля при выполнении нормы выработки на 200%[…]

*Отрывки из воспоминаний А.Мута «Трудармия» и письма А.Мута П.М.Кузьминой (от 4.02.2005 г.). Перевод с немецкого и подготовка к печати П.М.Кузьминой.


 

Информационный центр: inform@rusdeutsch.ru
г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 5, оф. 51
Телефон: +7 (495) 531 68 88,
Факс: + 7 (495) 531 68 88, доб. 8

Частичное или полное использование материалов сайта возможно только с разрешения правообладателя.

разработка сайта ВебДом.Ру